Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

На фоне этой предыстории неудивительно, что его радиорецензия на книгу Ясперса «Духовная ситуация времени» оказалась чрезвычайно критической. Полвека спустя Штернбергер с сожалением писал: «Тогда эта книга меня шокировала, даже разъярила; мой экземпляр весь испещрен пометами на полях; я находился в фазе бунта против учителя, жил уже во Франкфурте, водил дружбу с социалистами».

Бывший ученик, ставший журналистом, хотел видеть более политизированного Ясперса, который не вуалировал бы свое суждение о врагах человеческого «самобытия» отсылками к «анонимности и неуловимости исторических сил». Письмо, которое Ясперс написал, ознакомившись с прозвучавшей на радио критикой, говорит само за себя, однако оно вовсе не стало последним словом, сказанным между ними. Десять лет спустя, в последние годы диктатуры, их разговор возобновится; после войны из него вырастет совместно основанный ими журнал «Ди Вандлунг»[26].

Гейдельберг, 21 апреля 1932

Многоуважаемый господин Штернбергер!

Ваш доклад огорчил меня — как Вы, вероятно, и ожидали. Когда я спрашиваю себя, в чем причина того, что я оказался радикально непонятым, мне кажется, что Ваша критика исходит из предпосылок, противоречащих смыслу моей книжицы. Вы ожидаете сочинения, которое само должно быть элементом борьбы, Вы ожидаете указаний, чтó следует делать, Вы ждете образов современности. Ничего из этого не входило в мои намерения. То, что появляется как образ, есть лишь средство в ряду, призванном прояснить сознание настоящего. Мне не кажется, что я судорожно хватаюсь за неопределенность; напротив, едва ли кто-нибудь жаждет более страстно, чтобы сюда было внесено больше ясности. Потому мне и кажется, что Вы вырываете фрагменты, которые в таком виде становятся мертвы. Мне представляется, что Вы не уловили тон целого.

Я спрашиваю себя: в чем мои слабые места? Ваш анализ побуждает меня и дальше задаваться этим вопросом. Очень вероятно, что то искажение, которое кажется мне бросающимся в глаза в Ваших формулировках, связано не только с методом подобного апеллирования, при котором читатель всегда понимает лишь то, что сам хочет понять, но также и с радикальными недостатками моего сообщения и дефектами моего собственного существа. Я надеюсь, что повторное чтение Вашего доклада позволит мне кое-что открыть для себя. Пока же мне лишь грустно, что человек, который мог бы меня понимать, не сумел за слабостями разглядеть смысл и намерение этой книжицы, которые для меня по-настоящему насущны.

С наилучшими пожеланиями,

К. Ясперс

Ханна Арендт стала для Карла Ясперса философской собеседницей в подлинном смысле слова. Их переписка охватывает четыре десятилетия и — в своей поразительной непрерывности после 1945 года — наглядно показывает то, что Ясперс однажды выразил словами Ницше: «Истина начинается с двоих». Но с самого начала этот обмен мыслями был полемическим.

Окончив учебу и защитив диссертацию у Ясперса, Ханна Арендт в конце 1920-х годов переехала в Берлин, чтобы при поддержке стипендии Ассоциации помощи немецкой науке (Notgemeinschaft deutscher Wissenschaft) работать над своей хабилитационной работой о Рахели Фарнхаген и ее берлинском салоне на рубеже XVIII и XIX столетий. В этой теме отражалась и значимая для самой Арендт связь между еврейским происхождением и немецким образованием. Когда к началу 1933 года эта работа была почти завершена, Арендт получила эссе о Максе Вебере, написанное Ясперсом и только что вышедшее под характерным для эпохи заголовком «Немецкая сущность в политическом мышлении, научном исследовании и философствовании».

В письме к Ясперсу Арендт критиковала именно Введение, которое, по ее мнению, чересчур поддавалось националистическому мышлению в Германии: Ясперс чрезмерно подчеркивал «смысл немецкой мировой державности» и ее значение для «культуры будущего». Слова, которыми Арендт отвечает на эту с энтузиазмом представленную перспективу, звучат резко: «Для меня Германия — это родной язык, философия и литература. За все это я могу и должна ручаться. Но я обязана сохранять дистанцию; я не могу быть ни за, ни против, когда читаю высокопарное высказывание Макса Вебера, что ради подъема Германии он пошел бы на сделку даже с самим дьяволом. И именно в этом пассаже, мне кажется, сказано главное». То, что далее книга создает замечательный образ Вебера, свободный от националистических тенденций, для нее не подлежит сомнению: «Для меня остается расхождение <..> между дальнейшим ходом работы, где решающим становится то, что свободу нельзя отождествлять с Германией, и Введением, где Вы все же делаете „разумность и человечность“ чем-то вроде особенности немецкой сущности». Тогда Арендт не удалось убедить своего учителя в ошибочности его попытки искать в национальной правой среде поддержку для умеренной формы гордого немецкого самосознания, знакомой ему по Максу Веберу.

Через четыре недели после письма Ясперса, когда 31 января 1933 года Гинденбург назначил Гитлера рейхсканцлером, осуществилось то, что Арендт, вспоминая слова Вебера, описывала как сделку с дьяволом. Еще четыре недели спустя, после поджога рейхстага, стало очевидно, с какой скоростью национальный подъем готов насаждать преступную идеологию. Ханна Арендт, на некоторое время даже задержанная службами гестапо, бежала окольными путями в Париж. Ее собственное исследование, призванное выяснить, почему около 1800 года ассимиляция еврейского бюргерства под знаком образования, невзирая на обилие умных голов и глубокие перспективы, не вышла за пределы частных салонов, осталось незавершенным.

Гейдельберг, 3 января 1933

Дорогая и уважаемая госпожа Штерн[27]!

Что это за роковая история с немецкой сущностью! Мне удивительно, что Вы хотите как еврейка отделить себя от немецкого. Но вместо того чтобы останавливаться на этом, я попытаюсь истолковать Вам смысл моих формулировок — в надежде, что если не сейчас, то в какой-нибудь из будущих бесед Вы со мной согласитесь.

Я не противопоставляю немецкую сущность всем прочим как некую разновидность. Это не готовый для категоризации термин, а скорее — неопределенная историческая интенция целостности. Когда я говорю, что немецкая сущность есть разумность и т. д., я вовсе не утверждаю, что разумность свойственна только немцам. Поэтому совершенно осознанно и без всякого противоречия наряду со вступительным положением дальше говорится, что рассудительность и т. д. не следует понимать как немецкость.

То, что я выбираю эту довольно причудливую формулировку, объясняется моей склонностью к воспитательному воздействию. Я вижу в националистической молодежи столько доброй воли и слышу такой неподдельный энтузиазм в их путанной и сумасбродной болтовне, что, признавая их стремление к немецкому самосознанию, хочу, чтобы они взыскали самих себя, взыскуя быть немцами. Поэтому я счел националистическое издательство подходящим, чтобы найти дорогу к тем читателям,