Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс
Та сдержанность, которая в апрельском письме была выражена более отчетливо, вновь звучит в июле, когда Ясперс в духе Макса Вебера указывает на необходимость способной к самоотбору элиты, без которой реорганизованный по принципам вождизма университет окажется несостоятельным: «Первой пробой будет то, в какой мере руководители всех уровней, назначающие подчиненных, обладают „даром различения духов“. Желаю этому аристократическому принципу всяческого успеха».
Гейдельберг, 20 апреля 1933
Дорогой Хайдеггер!
С удовольствием вспоминаю дни, проведенные с Вами. Я благодарен Вам за то, что мы снова могли откровенно поговорить. В спокойные минуты, которые я не забуду, Вы позволили мне заглянуть в истоки Вашей мысли, как бывало и раньше, но теперь — благодаря подтверждению и повторению — они стали для меня еще весомее.
Желание пофилософствовать у меня так, увы, и не реализовалось. За это время я побывал в Берлине — заботы о близких. Сегодня ночью мы вернулись домой. Об университетских делах я ничего не слышал, однако ощутил берлинскую атмосферу — какова она в немецко-национальных и в еврейских кругах. Я радовался смелости — подлинную же духовную линию еще не увидел.
Теперь наконец возьмусь за семестровую работу. Ее необходимо сделать лучше, чем когда-либо.
Дайте о себе знать!
Интерпретации Парменида или истолкованию притчи о пещере буду очень рад.
Сердечный привет.
С дружескими чувствами,
Ваш Карл Ясперс.
За Ваше письмо сердечно благодарю. Нынешнее время волнует Вас — и меня тоже. Посмотрим, что в нем, собственно, таится.
Врач как идея: письмо к Альберту Френкелю (1934)
Нет, пожалуй, ни одного письма к коллеге по медицинскому и даже философскому цеху, которое было бы написано с такой любящей почтительностью, как то, что Ясперс отправил в начале лета 1934 года своему бывшему лечащему врачу Альберту Френкелю. Почти торжественно он развивает здесь идею врача — ту, что он прожил в собственном телесном и душевном опыте, будучи пациентом Френкеля. В 1901 году дала о себе знать тяжелая болезнь легких, заставившая Ясперса с помощью этого терапевта выработать такой образ жизни, который бы позволял самостоятельно и сравнительно активно существовать в тесно очерченных границах.
В сущности Ясперс видит в нем идеальный тип врача, который становится для пациента «жизненным спутником» и «от свободы к свободе» помогает ему в многообразных пограничных ситуациях жизни состояться как человеку — как несколькими годами позже будет сказано в переработанном издании «Общей психопатологии». Этот первоначальный врачебный опыт становится для Ясперса драгоценным достоянием, к которому он снова и снова обращается в воспоминаниях. Подлинный врач проявляет себя в жизненных пограничных ситуациях далеко за пределами клинического и научного знания — как человек, способный даже в острой полемике пробудить служащие жизни силы.
Если поначалу Френкель работал курортологом в Баденвайлере, то со времен Первой мировой войны он возглавил небольшую клинику в Гейдельберге, где в 1928 году был назначен почетным профессором. Задолго до появления избирательно действующих медикаментов он существенно продвинул лечение сердечной недостаточности, применяя дозированную терапию строфантином. В 1933 году вышло собрание его статей и отдельный том о строфантиновой терапии — итог его эмпирически накопленного опыта.
И именно в этом году политические перемены привели к тому, что врача из-за его еврейского происхождения лишили всех титулов и должностей. В свете этого признательное письмо Ясперса приобретает особую историческую окраску. Возможно, в его высоком пафосе уже звучит предчувствие того, что и самого философа может постигнуть схожая участь. Спустя три года Ясперс получит немало писем, пытающихся приватным выражением почтения смягчить боль от утраты им публичной роли и публичного признания. Так что в судьбе Альберта Френкеля по-своему отражается та биографически решающая пограничная ситуация изоляции, которую Ясперсу пришлось пережить как через болезнь, так и в силу исторических обстоятельств.
Гейдельберг, 1 июня 1934
Дорогой господин Френкель!
Весь этот год мы с грустью думали о Вашем приближающемся семидесятилетии — с болью оттого, что этот праздник не сможет стать, как следовало бы, публичным, но еще более с радостью, что Вы его встретите и отпразднуете окруженный любовью и почитанием многих — как я полагаю, с той мудростью, которая всю жизнь пронизывала и направляла Вашу столь живую душу.
Медицинский мир знает, чтó Вы для него сделали — даже если ныне он молчит, а подрастающие поколения принимают как нечто само собой разумеющееся то, что когда-то должно было быть открыто. Мне и сейчас памятна лекция, которой Эрб, году наверное в 1907-м, открывал семестр, рассказывая о последнем Висбаденском конгрессе. Тогда он сказал, что в целом не появилось ничего нового, кроме терапевтического открытия доктора Френкеля о строфантине, открывающего исключительные перспективы. Я тогда радовался той славной обстоятельности, с какой Эрб охарактеризовал начатое дело. Теперь, читая Вашу последнюю книгу, вижу, как он был прав и сколь многие пошли по проложенному Вами пути, так что достигнутое теперь уже почти не связано с Вашим именем — как это и бывает с научными открытиями, о происхождении которых мир потом может узнать лишь благодаря точному историческому воспоминанию. Это гордая книга, которую Вы смогли в прошлом году дать миру.
Но мое дело, в первую очередь, не в том, чтобы сказать об этих объективных вещах. Вы были для меня, как Вам известно, единственным настоящим врачом, который помог не только лично мне, но и показал, чем может быть врач. Позвольте мне в день Вашего семидесятилетия с благодарностью сказать несколько слов об этом тоже.
Недавно в Баденвайлере, где все так зримо возвращало меня в лето 1901 года, я вновь ясно ощутил, насколько Вы научили меня быть здоровым, когда болен. Тогда Вы вернули мне веру в себя и навсегда оправдали решимость несмотря ни на что идти путем посильных свершений. Разумеется, основой был Ваш медицинский диагноз, но при всей его врачебной надежности не в нем мне видится своеобразие и величие того, чем я обязан Вам. Подобный диагноз могли бы поставить и другие — как, например, превосходный Боймлер во Фрайбурге, к которому Вы меня тогда направили. В ежедневных беседах с Вами, неделя за неделей на вилле Хедвиг, возникали все те изменения, которые затем философски закрепились во мне. Вы показали мне, как защищаться от врачей