Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

Просьбу помочь ему получить возможность прочитать хорошо оплачиваемые лекции в голландском Гронингене Ясперс удовлетворить не смог. Когда весной 1936 года он отправил в Рим письменный итог озвученных до того в том же Гронингене размышлений — книгу «Разум и экзистенция», — Лёвит в ответном письме поблагодарил его и одновременно сообщил о выступлении Мартина Хайдеггера в Instituto di Studi Germanici: «Его лекция о Гёльдерлине была искусно и красиво выстроена — хотя трудно понять, какое отношение сущность этой поэзии имеет к свастике, который он носит в петлице. Для него выход, наверное, таков: „кто решается, так или иначе будет виноват“. Впрочем, завершил он седьмой строфой „Хлеба и вина“: „чем жить, что сказать, я не знаю; да и нужны ли поэты (философы) в скудную эту эпоху?“»

Вернувшись в Германию в 1952 году, Лёвит в книге «Мыслитель в скудную эпоху» на редкость бескомпромиссно выразит свою критику внеисторическо-отрешенного философствования учителя. Опыт эмиграции — в Италии, Японии и США — слишком хорошо познакомил его с исторической реальностью, чтобы он мог одобрять «wishful thinking» своего первого наставника. Также неуместной казалась ему попытка укрыться за идеей всеобъемлющей трансценденции, которую он критиковал у Ясперса. В конечном счете Лёвит, как писал Юрген Хабермас, избрал «стоический отход» от истории, и решающим первым шагом к этому стала его интерпретация Ницше. Идея прогресса казалась ему сомнительной именно потому, что он понимал свою задачу как просветительскую. Для Ясперса этого было недостаточно. Он ожидал от младшего современника чувства вечного; а его Лёвит, полемизируя и с Хайдеггером, усматривал лишь в постоянном присутствии природы, которая переживет всякое человеческое действие и желание.

Гейдельберг, 23 мая 1935

Дорогой господин Лёвит!

Вашего «Ницше» и Ваш обзор литературы о Ницше я получил с благодарностью. В книге я прочел отдельные части, но пока не могу высказать окончательного суждения. К тому же, заканчивая собственную работу о Ницше, я сейчас не испытываю особого желания читать о нем. Как только закончу, наверстаю и тогда напишу Вам.

Вы в непростом положении. Я охотно дал бы рекомендацию для Гронингена, если бы это имело смысл. Однако речь идет о лекциях, проводимых университетом раз в пять лет. До следующего раза еще далеко, и, вероятно, «философа» тогда уже не пригласят — поскольку он уже был в этот раз. В Гронингене Плесснер[29], к нему там очень хорошо относятся, но удержать его трудно из-за недостатка средств. Брок[30], насколько мне известно, все еще в Кембридже. Давно о нем ничего не слышал.

С наилучшими пожеланиями, также от моей супруги,

Карл Ясперс

Фрайбургское ректорство завершилось бесславно; надежды Хайдеггера на философское преображение эпохи рассеялись. После почти двухлетнего молчания он в июле 1935 года написал Ясперсу, приславшему ему свои гронингенские лекции, что его мучают «два жала»: «спор с верой своих предков и неудача ректорства». Заимствованная у апостола Павла метафора показывает, что Хайдеггер, при всей внутренней дистанции к религии, во время личного кризиса искал опору в эсхатологической идее. Насколько сомнительным стал для него человеческий мир, свидетельствует приложенный к письму новый перевод знаменитого второго хора из «Антигоны»: «Многое в мире трепет внушает, / Но более всех — человек <..> От одной лишь напасти — от смерти / Ему не спастись никогда, / Сколь бы искусно ни уходил от тяжкого недуга».

Год спустя он послал Ясперсу в ответ на его книгу о Ницше длинное письмо, к которому приложил свою римскую речь о Гёльдерлине. В его истолковании гимна «Хлеб и вино» почти осязаемо звучит эсхатологическая тоска, рожденная крахом его попытки участия в национал-социалистическом движении. Оглядка на высшие силы соответствовала настроению многих консервативных умов той эпохи. Не случайно римская речь Хайдеггера впервые появилась в журнале «Дас иннере райх»[31], который при всей дистанции от злобы дня все же шел на заметные уступки конъюнктуре. Ясперс ответил сдержанно — оставаясь внутренне восприимчивым к тому метафизическому стремлению, которое связывало их с самого начала и все еще продолжало связывать, несмотря на политический разрыв.

Гейдельберг, 16 мая 1936

Дорогой Хайдеггер!

Только что получил Ваше письмо с бесценными подарками. Рад получить от Вас весточку. А особенно меня радует, что Вы так энергично заняты своим делом. С нетерпением жду знакомства с Вашим «Гёльдерлином», начну читать его сегодня же вечером. Однако уже сейчас хочу заранее Вас поблагодарить.

Ваше отношение к философии этой эпохи, наверное, совпадает с моим; те, кого Вы высоко цените — Ницше, Гёльдерлин, — сближают нас. Надеюсь, Вы поймете и простите, что тем не менее я молчу. Душа моя онемела, ибо в этом мире я остаюсь не с философией «без авторитета», как Вы пишете о себе, а делаюсь… но я не нахожу слова.

Однако в безмолвном творчестве, пока оно нам даровано, мы можем найти себя.

С удовольствием прочитал о Ваших римских впечатлениях. Как замечательно — в таком возрасте впервые увидеть Рим и средиземноморский ландшафт! Удивительные вещи Вы рассказываете о характере своего восприятия, безучастного и все-таки усваивающего; роль памяти становится как бы творческой. Мне кажется, я не чужд этого феномена, только основная черта в моем случае другая. Я предаюсь мгновению с ненасытным энтузиазмом. Поэтому в своей беззащитности, наверно, совершаю больше глупостей и меньше работаю, нежели Вы. Правда, затем и для меня память становится источником философствования, вечно оживляющей основой и масштабом, а само философствование — в значительной мере благодарностью.

Рукопись Ницше, которую я с удовольствием еще раз получил из Ваших рук, несколько дней назад была прислана мне из Веймара. На семинаре я тут же показал ее студентам и разъяснил. Это раннее знание, уже в постановке вопроса предвосхищающее всё, это благородство и всеобъемлющая серьезность берут за душу. Да, вот таким должен быть немецкий студент!

С сердечным приветом,

Ваш

К. Я.

Это письмо — особенный исторический документ, написанный всего через пару часов после того, как Ясперс получил ожидаемое известие о том, что его отправляют на пенсию. Как повелось с ранних лет, когда ему диагностировали тяжелое легочное заболевание, он сразу же сообщает о происходящем отцу и матери. При этом письмо дает понять, каким образом мог быть найден приемлемый выход из этой пограничной ситуации. Одинокий труд мысли и ее письменной передачи, который остается