Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

Единственным утешением остается перспектива осенью прочитать лекции во Франкфурте, в «Фрайеc дойчес хохштифт»[32], директору которого, Эрнсту Бойтелеру, он доверял. Опасение Ясперса, что приглашение по соображениям текущего момента может быть отозвано, не оправдывается. Эти лекции стали его последним публичным успехом, тем более что он получает возможность опубликовать их в «Де Грюйтере» под программным названием «Экзистенциальная философия».

В истории его творчества они после вызванного политикой перелома означают начало длительного поворота к такой философии, в которой перспектива отдельного человека расширяется и открывается под знаком разума в сторону публичного пространства. В 1956 году Ясперс писал, оглядываясь на это время: «В условиях тотальной угрозы совершалось утверждение разума, сопряжение с науками, удостоверение в сущностном, мышление, стремящееся к основам всякого бытия; но само содержание столь мало определялось тогдашней ситуацией, что я не нахожу в нем ни одного положения, которое мог бы счесть обусловленным эпохой и потому устаревшим. Все, что говорится там об „объемлющем“, об истине, о действительности, продолжает существовать безотносительно того, среди каких бедствий тогда это мыслилось».

С тех пор как само собой разумеющаяся общественная роль Ясперса оказалась поставлена под сомнение его отставкой, он начинает размышлять о том, как включить политическое измерение свободы в свою экзистенциальную философию. Позднее его мысль — как первой показала Ханна Арендт — все более следует за Кантом, который в эссе «Ответ на вопрос: что такое Просвещение?» придал публичной сфере разума терминологическое вневременное значение. В конце жизни Ясперс не раз будет восхвалять положение немецкого профессора как государственно признанную привилегию независимого мышления — не в последнюю очередь потому, что при национал-социалистах он был этого положения лишен.

Таким образом, 28 июня 1937 года становится поворотным моментом, ведущим к политическому мыслителю Ясперсу, который до конца жизни будет бдительно следить за тем, не создает ли государство правовые механизмы для лишения свободы. Ина-че говоря, если формулировать по-кантовски, санкционирует ли государство меры, ограничивающие разум его «частным употреблением», тогда как он должен звучать публично, перед судом всего мира. Однако до 1945 года Ясперс во всех своих высказываниях сохраняет осторожность. Поэтому, оглядываясь на последнюю франкфуртскую лекцию, он пишет одновременно уверенно и критически, но вместе с тем, словно в оправдание самому себе, низводя возможное сопротивление до уровня «неосторожности»: «Никаких прямых намеков на явления национал-социализма там нет. Тогда это было смертельно опасно. Я принадлежал к тем, кто был решительно настроен не попасться по неосторожности в руки аппарата террора. <..> Ведь бестий, располагающих всеми средствами уничтожения, следует обходить хитростью, а не обращаться с ними как с людьми и разумными существами. Спинозовское сaute[33] — высокий и трудный принцип — постоянно стояло перед глазами, но следовать ему все же было недостаточно. О слабых сторонах такой позиции я высказался в книге „Вопрос виновности“ (1946) и не буду повторяться здесь».

Гейдельберг, 28 июня 1937

Дорогие родители!

Мне очень больно, дорогие родители, извещать вас о завершении моей публичной карьеры после того, как я собственно целую жизнь сообщал вам лишь об успехах. Я могу продолжать свою работу для себя. Посмотрим, будут ли меня еще печатать. Но то, что у меня есть моя работа, а в ней — столько определенных планов и осмысленных линий, — превращает этот факт в новую задачу: работать интенсивней и быстрей, чем это было возможно в то время, когда я читал лекции. Пока мы живы, наша жизнь может оставаться продуктивной. Мне тяжело, что я должен отказаться от молодежи. Я получил уведомление за 2 часа и 10 минут до лекции. Слушатели еще ничего не знали. Они встретили меня, как всегда, приветственным топотом. В конце лекции разразилась бурная овация, которая — против всякого обыкновения — долго сопровождала меня, пока я шел по коридору: должно быть, мне удалась впечатляющая лекция. Я должен отказаться от этой радости и от чувства, что я могу заронить искру в сердцах немецкой молодежи. Печатное слово никогда не сможет заменить живое. Способность говорить, держать речи — это мой дар, единственный. Он больше не нужен, и я с этим смиряюсь. У меня еще остается надежда на мою работу.

Мы рады, что в августе навестим вас.

На конец сентября я приглашен с лекциями во франкфуртский «Фрайеc дойчеc хохштифт» — три вечера. Но я должен еще спросить, по-прежнему ли приглашение в силе в теперешней ситуации.

Что ж, остаешься тем, кто ты есть. Вы не будете отчаиваться, и надеюсь, вас дальше будет радовать жизнь — и моя, и ваша. Думаю и надеюсь, что у меня после этого не опустятся руки и я и дальше буду идти по жизни с высоко поднятой головой.

Думаю, вы расскажете об этом Эрне, Ойгену и Энно[34].

С сердечной любовью, ваш Калли

Как философ Ясперс до встречи с Ханной Арендт никогда по-настоящему не чувствовал себя частью какого-либо сообщества — если не считать дружбы с Мартином Хайдеггером. Иначе обстояло дело в годы его работы в психиатрической клинике Гейдельбергского университета, где «домашняя атмосфера» связывала его с другими врачами. Поэтому Ясперс был необычайно тронут тем, что в психиатрии его не забыли: в 1938 году его кёльнский ученик Курт Шнайдер в главном журнале этой дисциплины «Дер Нервенарцт»[35] напомнил о первом издании «Общей психопатологии». В своем благодарственном письме Ясперс на фоне тогдашней политической реальности рисует несколько идеализированный образ кружка вокруг представителя биологической психиатрии Франца Ниссля.

Три года спустя, когда Фердинанд Шпрингер сообщит ему о том, что последний тираж этой книги распродан, Ясперс воспользуется случаем и, в условиях запрета на публикации, предложит подготовить новое издание, добавив, что «в пределах психопатологии подобную попытку может предпринять, пожалуй, лишь тот, кто прошел долгий путь философских усилий». Действительно, до весны 1942 года Ясперс напишет для книги совершенно новую часть под заголовком «Целостность человеческого существования», где ему удастся изложить для врачей основные положения своей экзистенциальной философии. Особенно важно было для него противопоставить расово-идеологическим и биологизаторским тенденциям принципиальную многозначность понятий болезни и здоровья. Психоанализ и психосоматику он ценил постольку, поскольку они не превращались в спекулятивные догмы о происхождении и смысле психических страданий. Свой замысел Ясперс сжато выразил в формуле, которая в сходном виде уже служила отказом от мировоззренчески замкнутых теоретических построений в его книге «Духовная ситуация времени»: «Человек всегда больше