Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

Гейдельберг, 18 июня 1938

Глубокоуважаемый господин Шнайдер!

Вы через Шпрингера прислали мне последний номер «Нервенартца». С чрезвычайной радостью я прочитал там Ваше воспоминание о выходе моей «Психопатологии». Лишь благодаря Вам я осознал, что в конце этого месяца действительно исполняется двадцать пять лет с того дня, как я распаковал авторские экземпляры — это мое фактическое воспоминание о дате как таковой. То, что Вы теперь вновь заговорили о смысле этой книги, и как Вы это сделали, я воспринял не без волнения. Тогда Вы решительно вступили на тот путь, по которому шел и я. Не будучи лично знакомы со мной, Вы по чисто предметным соображениям распознали в моей работе некоторые принципы как свои собственные. Не часто бывает, чтобы человек испытывал за это благодарность — и чтобы спустя двадцать пять лет мог так бескорыстно об этом сказать. Теперь я ощущаю еще сильнее, какое это благо — иметь подобный опыт. Благодарю Вас.

Позвольте мне, раз уж Вы пишете с таким пониманием, немного рассказать. Когда я думаю о тех прекрасных юношеских годах и о возникновении моей «Психопатологии», передо мной прежде всего встает Ниссль, а вместе с ним Вильманнс, Груле, Ветцель, Хомбургер. Я вновь ощущаю ту атмосферу, которую больше никогда — ни прежде, ни после — не переживал и которая царила в клинике благодаря Нисслю. В Гёттингене я познакомился с духом клиники Крамера[36], знал о Крепелине и его школе и потому сознательно выбрал Гейдельберг — тогда единственное место, придерживавшееся такой либеральности, что тому, кто хотел работать и имел идеи, давали простор и время. Единственными мерками были трудолюбие, надежность и собственная инициатива. Незабываемо, как Ниссль однажды сказал обо мне: жаль Ясперса, он умный парень и работает усердно, но занимается при этом сплошной чепухой (мне потом это пересказали). А когда я однажды на его вопрос о том, что сейчас делаю, ответил, что «справляюсь о том и сем в старой психиатрической литературе», он сердито заметил: «Ну что ж, мне все равно, если вы возитесь с такой ерундой». Я в испуге покинул комнату и дома тихо расплакался — так меня поразило, что почтенный человек мог такое сказать. Однажды я опоздал на обход в отделении и был тогда бледен после болезни. Ниссль приветствовал меня словами: «Ого, господин Ясперс, как вы бледны! Это все потому, что слишком много занимаетесь философией: красные кровяные тельца этого не выносят». Но потом пришло время, когда Ниссль начал проявлять интерес. Он присутствовал на моих приемах в поликлинике (я тогда заменял Хомбургера во время его болезни), чтобы посмотреть, как я провожу феноменологические наблюдения, — и остался вполне доволен. Наконец у него оказались первые корректурные листы моей «Психопатологии». Он носил их весь день в кармане, ходил с ними по отделениям и сказал Ветцелю (который сразу же по-дружески сообщил мне): «Великолепно, я этого не ожидал — это далеко превосходит Крепелина». Через несколько недель Ниссль пригласил меня к себе домой и сухо сказал: «Господин Ясперс, вы, конечно, никогда прямо не высказывали своих пожеланий, но я предполагаю, что вы хотите хабилитироваться. Однако я уже помог стольким господам получить хабилитацию, что факультет согласится на еще одну лишь тогда, когда один из нынешних доцентов будет назначен на кафедру или уйдет. Вы, верно, не захотите так долго ждать. Поэтому я спросил у Крепелина в Мюнхене и у Альцгеймера в Бреслау, готовы ли они дать вам хабилитацию. Оба согласны. Выбирайте!». Я на это: «Господин профессор, благодарю вас. Но мне хотелось бы остаться в Гейдельберге. Гейдельберг незаменим. Больше всего мне хотелось бы хабилитироваться на философском факультете по психологии. Я еще не знаю, чем буду заниматься дальше. Возможно, позже, если у Вас освободится доцентура, я смогу вернуться. Поможете ли Вы мне?». «Превосходно, — ответил Ниссль, — тогда у нас, так сказать, будет колония философов. Я охотно помогу». Так, с помощью Ниссля, Макса Вебера и Кюльпе я и получил хабилитацию через Виндельбанда, который сам себя признал в этих вопросах неспециалистом.

Таков был Ниссль — о нем я мог бы рассказать еще многое, прежде всего о том, как он служил уникальным образцом подлинного методического и беспощадно критического исследовательского труда. На его примере я вживую увидел, что значит быть исследователем. В Вильмансе я любил соединение скепсиса и человеческой доброты. Он был ко мне расположен, поддерживал меня и в конце концов побудил написать «Психопатологию» (кстати, основная идея — «развитие личности, или процесс» — принадлежит ему; я лишь прояснил эту мысль и освободил от позднейшего недоразумения самого Вильманса). Груле был незаменим благодаря ежедневным критическим «поркам», которые доставались от него мне, как и всем остальным, и которые были для меня чрезвычайно плодотворны — прежде всего за счет ярости, в которую меня приводили. Все эти люди, как и другие, отличались глубокой порядочностью убеждений. Кроме того, в клинике присутствовал уровень духовной культуры, такта и формы, который немыслимо было нарушить. Это была подлинно продуктивная исследовательская общность: люди спорили, были охвачены энтузиазмом и научными надеждами, которые передавались каждому, кто туда попадал и имел хоть искру внутри. Без этой клиники и этих людей моя «Психопатология» никогда бы не возникла.

Теперь этого мира больше нет — или он рассеян. Было бы хорошо, если бы кто-нибудь из участников когда-нибудь нарисовал портрет тех десятилетий — времен Крепелина, Ниссля, Вильманса. Мне кажется, это могло бы ободрить любую другую общность людей, работающих в клинике, и одновременно стало бы вкладом в социологию и психологию клинической работы, какой она может быть, когда ее вдохновляют идеи — а за ними новые идеи — при условии личной порядочности всех участников, вплоть до благородства и такта в повседневных мелочах. Можно было бы описать и постоянные опасности, возникающие из злоупотребления той свободой, которую люди дают друг другу, и причины, по которым даже такие сообщества в конце концов распадаются — чтобы в других местах вновь возникнуть из собственного истока и в иной форме.

Повод, быть может, оправдывает, дорогой господин Шнайдер, что я так много говорил о себе. Но я не могу закончить, не пожелав Вам от всего сердца успеха Вашей собственной дальнейшей работы, которая уже принесла столь много плодов, и сообществу Вашей клиники. Ведь я почти чувствую себя причастным к тому, что жизнь научной психопатологии там продолжается.

С сердечным приветом,

преданный Вам

Карл Ясперс