Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

вероятно из страха натолкнуться на критическое отношение, забегая вперед, просил: уж лучше отправьте «этот пробный образец» назад, чем «выбрасывайте в корзину». Фраза, которой Курциус начнет свой ответ на нижеприведенное письмо, показывает, насколько он в эти темные времена еще надеялся обрести в Ясперсе духовного соратника: «Сердечное спасибо за Ваше столь дружески обстоятельное письмо. Для меня было большой и нечаянной радостью, что мои совершенно не актуальные работы встретили у Вас столько благожелательного и тонкого понимания».

Гейдельберг, май/июнь 1939

Дорогой господин Курциус!

Работа по средневековой филологии, которую Вы мне прислали, стала для меня настоящим подарком на Троицу. Я сразу принялся читать, выборочно листая то здесь, то там, сперва с интересом, а затем и с настоящим увлечением. Что мне импонирует, это то, как Вы блестяще комбинируете микроскопическое с универсальным, — подход, благодаря которому будущая историография, возможно, будет отличаться от историографии ушедшего столетия, которая и сегодня нас затрагивает, поскольку мы доверяем действительно надежному знанию, одновременно связанному с основами исторического мировидения. Мне видится в этом отдаленная аналогия с современным естествознанием, которое, обретая знание об атоме, тем самым обретает знания и о космосе. Ваше понятие исторических топосов кажется мне столь же простым, сколь и убедительным; так и видишь Вас изучающим эти тексты. Ваши работы для меня — образчик этого метода. Проникаясь им, я получаю стимул и к собственной работе, которая, принадлежа сфере истории философии, тоже ведь подразумевает работу с текстами других авторов. Но сила ваших произведений для меня не только в методе и не только в универсально-исторической концепции <..>, дающей и возможность микроскопического видения. Поначалу кажется, что имеешь дело с чем-то сугубо специальным, далеким, а на деле тебя посвящают в самые сущностные вопросы. А еще дело в том, как симпатично Вы преподносите тексты читателю. Вы берете его с собой в исследовательское путешествие и обставляете со всем возможным комфортом. Наконец, мне импонирует базовый тон Вашего стиля; мне кажется, если сочтете уместным такое высказывание, в нем есть нечто от гётевского спокойствия. При всей конкретике витает нечто, накладывающее отпечаток, и оно может стать значительно ощутимей, чем сейчас… Эта непринужденность, эта сдобренная милой иронией толерантность, этот скепсис, ни на мгновение не переходящий в нигилизм, приводят читателя в славное расположение духа; а еще Ваша скромность, давшая мне понять, насколько я нескромен в своей исторической работе (таковым я и останусь, удовольствовавшись тем, что, по крайней мере, об этом знаю).

<..> Сейчас я надумал переплести Ваши тетради, чтобы иметь возможность держать их под рукой как образец исторического исследования, к которому нужно время от времени сознательно примериваться, если работаешь над вещами вроде тех, которыми занимаюсь я. Альтернатива в виде «корзины для бумаг» была, вероятно, любезно выраженным намеком на то, чтобы я прислал тетради обратно. Однако я, напротив, хотя и не отношусь к числу коллег по цеху, весьма склонен ими завладеть. Если Ваших немногочисленных экземпляров не хватает для тех, кто действительно занимается той же сферой исследований, то я должен их, конечно, вернуть. Сообщите мне об этом пожалуйста без обиняков открыткой.

С сердечным приветом также от моей супруги,

Карл Ясперс

Только в конце жизни Ясперс передал Хансу Занеру[38] для публикации автобиографические документы. Они относились к двум пограничным ситуациям, которые по-разному заставили его ощутить близость смерти. Сначала болезнь легких с юных лет требовала от него, чтобы он признал в возможной кончине постоянную спутницу жизни. А затем преследование евреев вынудило супругов решать, как они поступят в случае депортации, подчинятся ли они судьбе или предпочтут вместе уйти из жизни.

Мысли о совместном самоубийстве, которые Ясперс высказывал с начала 1939 года, с психиатрической, но прежде всего с философской точки зрения заостряют идею, сформулированную за десять лет до того в одной из глав «Философии». Тогда в главе «О самоубийстве» Ясперс высказался как о причинности природы, позволяющей назвать биологические, психологические и социальные условия такого решения, которые при случае могли бы оправдать вмешательство врача: «Так что поступок, называемый самоубийством, может быть осмыслен не как безусловный, но лишь в его обусловленности своими причинами». В то же время он вместе с Кантом обращается к горизонту «причинности свободы», который всегда открыт и может оправдывать этот поступок: «Однако в той мере, в какой он может быть свободным действием экзистенции в пограничной ситуации, он остается отворен для возможной экзистенции, ее вопрошания, ее любви и ее страха». Об этой антиномии свободы, ее обусловленности, как и ее безусловности, нужно помнить именно в ситуациях, когда тирания жизненных обстоятельств делает очевидным нежелание выносить всё любой ценой и решимость выйти из-под этого гнета.

11 февраля 1939 года Ясперс формулирует: «Нынешняя жизнь возможна лишь в готовности к самоубийству». На вопросы, не принесет ли этот шаг страдания близким и не должны ли мы следовать религиозному долгу жить дальше, он приходит к выводу, что ни мысли о ближних, ни о «божестве» не могут запретить такого решения. Когда в конце лета 1941 года поползли слухи о лагере Терезиенштадт, Ясперс вкратце анализирует, играют ли для него роль мотивы такого характера, который можно отнести к психиатрии, как то «депрессивный синдром» и «влечение к смерти». В эту пору снова сгущаются его мысли о самоубийстве, вызванные раздумьями Гертруды: «Она одна готова умереть, она не хочет одновременно моей смерти, для нее мука — моя смерть, а не ее». Ясперс, напротив, утверждает: «Нельзя в жизни насильно разлучать то, что навеки связано между собой, рождено друг для друга из одного истока».

Оппозиционные режиму друзья, к числу которых принадлежали участник Сопротивления Теодор Хаубах и молодой врач Александр Митчерлих, в случае угрозы депортации предлагали укрытие. Депортацию предотвратило то, что 1 апреля 1945 года в Гейдельберг вошли американские войска. Капсулы с цианистым калием, которые Ясперс как медик смог достать для себя, больше не нужны, однако остаются с тех пор в ольденбургском научно-мемориальном центре Карл-Ясперс-хаус (Дом Ясперса), символизируя возможность последней свободы в условиях диктатуры. И как сказано в упомянутой главе «Философии», «там, где на свете присутствует воля властвовать над другими, самоубийство — акт, которым человек выводит себя из-под этой власти».

11 февраля 1939

Нынешняя жизнь возможна лишь в готовности к самоубийству. Никто больше не может настаивать на том, чтобы мы оба оставались в этом мире, потому что никто не может нам безоговорочно помочь. Вот только как быть с моей матерью… Но она знает о судьбе