Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

Философские аргументы против самоубийства умолкают там, где гибель верна, стоит прямо перед тобой и не оставляет никакого простора для продуктивной жизни — и где близость тех людей, в которых непременно нуждается наше существование, недостижима.

Пусть ясно скажет внутренний голос, когда настанет момент — потому что обосновывать и обобщать тут нельзя! И божество тогда больше не сможет противиться. Я хочу надеяться на ясность этого момента и верить, что в нем станет ощутима воля Божья.

1 апреля 1939

Характер нашей жизни должен измениться: день изо дня заново понимать, готов ли ты к смерти.

Постоянно осознавать радикальную неопределенность.

И тем самым вычленять сущностное, что еще можно сделать — без поруки за то, что это вообще удастся.

И мы тем самым словно получаем еще какой-то срок в подарок — мир кажется нам почти чужим, когда мы больше не принадлежим ему, но более близким, родным в сущностном, и лишь в нем одном мы можем чувствовать себя дома, потому что этого никто не может у нас отнять. Наш путь к основе всего — всегда под вопросом, и все же, разве он не показывается нам то и дело? Жизнь возможна, лишь когда она основывается на трансценденции.

27 мая 1939

Я не могу сказать, что я бы не покинул Германию. Я бы так и поступил, если бы мне было предложено безусловно достойное и независимое в моральном смысле существование. Тогда бы я как немец завершил свою «Философию» за границей. Но я не пойду на этот шаг, если в моральном смысле попаду в зависимость и если меня примут так, будто я теперь часть политического движения, которое всегда остается политическим, сколь бы часто при этом не говорили о «человечности».

11 марта 1940

Воля Божья не может заключаться в том, что ты должен вытерпеть всё, если это терпение означает медленное, мучительное уничтожение в полном бессилии и унижении. Человек вправе сам положить этому конец, если он больше не способен ни на что повлиять, если он никому не нужен, если он покинут, предан, отвергнут (он вправе решиться на этот шаг заодно с другим, если двое вместе оказались в таком положении), — но он не обязан это делать: это не закон, а его свободная воля, его дозволение.

В ситуациях, когда люди позволяют другому претерпевать всё и случаться всему, что с ним происходит, не вмешиваясь, не пытаясь решительно помочь, в ситуациях, когда они, демонстрируя жесты помощи, с маленькими благодеяниями, слезами, стоят рядом или вовсе игнорируют, готовые тут же сами наслаждаться жизнью, пока это все их не затрагивает, — тут даже и в воле к жизни разлита холодная нелюбовь. Тогда, если ты оказался на стороне абсолютного бессилия, не остается ничего другого, как быть готовым причинить себе самому смерть. Если стоишь на стороне хоть какой-то власти, остается выбор: частичная помощь, по возможности без всякого риска, которая по сути ничего не дает, или же готовность поставить на карту собственную жизнь, умереть, действуя. Так было в абсолютистских странах XVII столетия, так было и при некоторых римских императорах.

Обнажается такая действительность, на которую нельзя закрывать глаза, если хочешь оставаться честен. Бывают времена, когда все люди более или менее оказываются на стороне бессилия. Тогда кажется, будто душа спит, всякое творчество парализовано, Бог — в абсолютной сокрытости, трансценденция лишена языка; страх, как изморось, лежит на всех душах. Сила способности умереть — эта величина в негативе, крайность, из которой может потом вырасти новая душа.

16 ноября 1940

Гертруда постоянно приходит к одной и той же мысли: она хочет умереть одна, она не хочет одновременно уничтожать и меня — ее мучает мысль о моей смерти, а не о своей. Она хочет получить от меня разрешение на то, чтобы оставить мир в одиночку.

Но для меня нестерпимо, чтобы она умерла без меня. Власть, которая принуждает ее умереть, убивает и меня. Эта солидарность абсолютна.

Мне кажется, все лишится смысла, если подумать о моем расставании с Гертрудой как о чем-то понятном, позволительном, возможном. Тогда в самом деле ничто больше не всерьез. Человек остается человеком лишь покуда он в чем-то участвует всей своей жизнью. Если государственная власть уничтожит Гертруду, а я это переживу, то стану практически ничем. То, что я стою за Гертруду, а она — за меня, это наша единственная защита в этом мире. Если эта власть хочет, чтобы я жил, она должна давать жить и Гертруде. Вина за уничтожение одного всегда будет тут виной и за уничтожение другого.

Говорят: я должен завершить свой труд. Да, для меня и Гертруды это очень, очень важно. Он все еще в становлении. Он открывает мне огромные перспективы. Его завершение было бы, вероятно, чем-то существенным для немецкой философии. Но труд — это не абсолютное и не вопрос технической реализации. Если человеческая воля уничтожит Гертруду, а я не смогу умереть вместе с ней (разлучить нас силой — то же, что смерть; наша добровольная разлука невозможна), то конец и моему труду: он живет и держится лишь субстанцией нашей верности. Неверность уничтожает нашу экзистенцию и наполненность труда.

Всякие целесообразные, разумные соображения могут в сущности придать видимость оправдания всякому поведению. В большинстве случаев жизнь утрачивает субстанцию из-за таких уступок и хотя наполняется упреками себе, но и самооправданиями; она превращается в жизнь, состоящую из повторяющихся ежедневных удовольствий, из бездумности, из страха, который всякий раз забывается, но всегда готов вернуться. Мы всегда на грани такой жизни — мы не должны ей поддаваться.

Странно, как отказ от Парижа оказался спасением — по крайней мере, на этот момент. Мы этого не предвидели: мы лишь чувствовали ненадежность почвы, на которую должны были ступить. После завоевания Франции и тех событий, которые коснулись бы нас, мы, вероятно, уже были бы мертвы или жили бы в крайней нужде, без возможности работать. <..>

2 мая 1942

Если я не смогу защитить Гертруду от насилия, то должен и сам умереть — просто из соображений мужского достоинства. Но это не решающее и далеко не всё.

Сердце тихо и надежно говорит мне из