Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

Стать в смерти одним — это исполнение любви, это как милостивая судьба, позволяющая умереть вместе, тогда как сама по себе природа, если она приносит смерть, заставляет оставшегося продолжать жить.

Моя философия была бы ничем, если бы она оказалась несостоятельной в этом решающем моменте. Верность, по существу, абсолютна — или ее нет вовсе.

Гертруда хотела бы принять жертвенную смерть ради меня и завершения моей философии как дела в этом мире. Но тогда она уже не была бы моей, не была бы нашей философией, но лишь чем-то придуманным. Я понимаю ее невыразимую муку, когда она видит, что я готов умереть с ней без внешней необходимости. Мы оба всегда будем стремиться сохранить жизнь другого, пока не настанет миг, когда мы, надеюсь, достойно и в глубоком согласии, навеки близки друг другу, спокойно умрем.

28 августа 1942

Некоторые говорят про Терезиенштадт. Что там все-таки можно жить. В этих разговорах есть соблазн: существовать дальше. Но депортация — почти то же, что смертный приговор; тамошняя жизнь — это заключение в концентрационном лагере. И прежде всего: как можно довериться такой «богадельне»? Оттуда не приходит никаких известий. Почта «временно» запрещена. Человек полностью отдан на произвол. Поэтому по-человечески достойно и позволительно в безнадежном положении опередить смертный приговор. Богу не нужно, чтобы мы доходили до такого состояния. Он ставит человека в ситуации, где тот должен собственной активностью покончить с этим, чтобы не погрузиться в бесчестие мучений в состоянии абсолютного бессилия. Есть грань, где самоубийство перестает быть самоубийством как таковым.

Важно лишь не обмануться относительно этой грани из-за депрессивного сужения взгляда или из-за собственного влечения к смерти. Там, где эта грань ясна, человеку тяжело уходить из жизни. Ведь он хочет жить и завершить то, что может; он хотел бы предоставить смерть судьбе и не вмешиваться сам. Но оставаться в живых на этой подлинной границе было бы чем-то вроде вины, о которой никогда не скажут в суждении о другом, но лишь — в глубинном опыте по отношению к самому себе.

Виктор фон Вайцзеккер как исследователь психосоматики разделял с Ясперсом страсть к пограничным вопросам душевной жизни. Однако они расходились в том, насколько далеко могут простираться наши спекуляции о психодинамике. Ясперс следовал кантовской критике познания и говорил лишь о чистых гипотезах, тогда как фон Вайцзеккер — вместе со спекулятивными идеалистами — претендовал на достаточно точное знание того, как связаны тело и душа именно в случаях психически обусловленных заболеваний. Фрейда он называл Гегелем XX века, полагая, что тот всесторонне постиг бессознательную жизнь души. В ответ Ясперс в книге «Духовная ситуация времени» (1932) критиковал психоанализ как тотальное мировоззрение в науке. В переписке по этому вопросу он прямо ссылался на врачебную точку зрения: «Что касается эмпирической обоснованности, то я говорил как психиатр с психиатром. Как философ я с удовлетворением замечаю, что затрагивается проблема свободы, но мы расходимся в способе ее объективации».

Десять лет спустя, работая над новой редакцией «Общей психопатологии», Ясперс проявил бóль-шую открытость психосоматическому мышлению: «Я не только использовал несколько Ваших сильных формулировок в качестве цитат, но и в нескольких местах <..> находился в диалоге с Вами». Также Виктор фон Вайцзеккер в трудное военное время связал Ясперса со своим братом Эрнстом, государственным секретарем в Министерстве иностранных дел. Тот пытался добиться, чтобы супругам Ясперс разрешили выехать в Базель, но это не удалось. Сам Виктор фон Вайцзеккер также пережил тяжелый удар: один из двух его сыновей пропал без вести на войне. Философия открывала обоим горизонт, позволявший выглянуть за рамки эпохи, ставшей зоной бедствия. Так, в 1942 году исследователь психосоматики, получивший тем временем профессуру в Бреслау, писал Ясперсу: «Я с большим напряжением жду, как будет продвигаться Ваша „Всемирная история философии“. Может ли быть для нее более благоприятный момент, чем нынешний?»

В наброске ответа Ясперс упоминает и племянника своего корреспондента, Карла Фридриха фон Вайцзеккера, чьи натурфилософские работы он читал. Это интеллектуальное согласие было лишь одним из моментов размышления о больших вопросах, которые природа и история ставят перед человеком. Когда в 1943 году Ясперс справился у коллеги о пропавшем сыне и поблагодарил за философский вклад в посвященный ему сборник — статью, где, опираясь на Гегеля, многозначно обсуждалось «антилогическое», — фон Вайцзеккер ответил: «Хочу поблагодарить Вас и за Ваши слова о нашем Роберте и за Вашу духовную симпатию к тем мыслительным выкрутасам, которые вырвались у меня для Вас — только для Вас».

После 1945 года между ними опять возникли разногласия, когда в университетской среде снова обсуждалась допустимость психоаналитических спекуляций. Ясперс предостерегал всех от Фрейда, тогда как фон Вайцзеккер горячо защищал психосоматику, которую стремился развивать в собственном духе. В итоге в спор оказался втянут и Карл Фридрих фон Вайцзеккер, уже как философ, и этот конфликт имел весьма неприятные последствия. Однако нижеследующее письмо написано еще в духе редкой близости, возникшей не в последнюю очередь из общего внутреннего сопротивления эпохе.

Гейдельберг, 7 ноября 1942

Дорогой господин фон Вайцзеккер!

Благодарю Вас за Ваше известие от 5 ноября и за Ваши новые хлопоты.

Тем временем мне — «в виде исключения и до дальнейшего распоряжения» — оставили домработницу, чем, помимо причин, связанных с моей собственной персоной, я обязан прежде всего действенному заступничеству. С другой стороны, до меня постоянно доходят слухи, которые так просто не проверишь, но они слишком настойчивы, чтобы их можно было не замечать.

Разрешение на бумагу для моей «Психопатологии», которая с 1 августа готовая лежит в издательстве, до сих пор не выдано. Поскольку в обычных случаях эта первая стадия — сама по себе еще вовсе не означающая реального получения бумаги — протекает быстро, можно предположить особую причину промедления, связанную с моей категорией. Появление книги было бы для моего престижа именно в этот момент весьма желательно.

Вы сделали дружеское замечание о «Всемирной истории философии». Да, это поистине необычайный момент для такой перспективы. Кажется, будто теперь на каждом шагу встречаешь то, что ускользало даже от немалой проницательности прошедших десятилетий. Есть глубинное родство сквозь тысячелетия, как будто всё стало настоящим, а вся история — единое мгновение,