Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

Ваш Карл Ясперс

Более десяти лет молчания пролегло между Ясперсом и Дольфом Штернбергером к 1943 году, когда тот принял как журналист участие в сборнике к шестидесятилетию философа. Ясперс был чрезвычайно рад, что Штернбергер, с 1934 года работавший в отделе образования и науки «Франкфуртер цайтунг», обратился к толкованию басни Лессинга. Должно быть, никто другой в истории немец-кой литературы не показал с такой наглядностью, как можно иносказательно передавать скрытые смыслы — на бумаге или со сцены. Неудивительно поэтому, что Штернбергер, словно продолжая линию этого проницательного просветителя, ищет в политически безысходное время возможности для понимания, когда открытое слово даже в частном письме легко могло обернуться угрозой для жизни.

Мужество он проявил и двумя годами ранее, когда во «Франкфуртер цайтунг» также в форме басни намекнул на преследование евреев. В рождественском номере 25 декабря 1941 года появился его очерк «Фигуры басни», включавший, среди прочего, «Уроки от волка и ягненка». Сначала слово было дано самому Эзопу: «Басня учит, что злая природа, желающая согрешить, если не может сделать этого под благовидным предлогом, совершает грех открыто». Но Штернбергер не ограничился этим толкованием, а обратился к тому моменту, «когда волк даже не сбрасывает личину права, а лишь слегка ее приподнимает». Поэтому он приводит и объяснение Лютера: «Учись: так заведено в мире — кто хочет быть праведным, тот должен страдать, когда началась расправа. Ибо сила выдается за право. Если хотят обвинить собаку, то говорят: она сгрызла кожу[44]. Если волку хочется есть — значит, ягненок окажется виноват».

Его собственное толкование настолько заостряло лютеровское, что один из сотрудников газеты был вызван в министерство пропаганды. Штернбергер писал: «Насилие выступает здесь вовсе не в своей хотя и ужасающей, но все же откровенной наготе — оно облачено в мантию права, оно притязает быть не насилием, а правом. Словно знает, что само по себе и без такого обличия не смогло бы существовать; при всей своей испорченности этот басенный волк все же отдает честь праву — злоупотребляя им. <..> Поэтому последняя фраза лютеровского толкования точнее всего выражает суть: если волку будет угодно, ягненок окажется неправ. Ягненка не только разрывают на части, но еще и объявляют виновным!».

Несмотря на компромиссы, на которые «Франкфуртер цайтунг» после 1933 года была вынуждена идти, она до 1943-го оставалась мерцающим огоньком либерального бюргерства во мраке эпохи. К тому времени в министерстве пропаганды рейха уже была заведена «папка Штернбергера». Надежды Ясперса, что этот непокорный журналист, также женатый на еврейке, сможет сохранить свое видное положение, не оправдались. Через десять дней после нижеприведенного письма с благодарностью за статью о Лессинге газета была запрещена.

Гейдельберг, 25 апреля 1943

Многоуважаемый господин Штернбергер!

Вашей статьей «О басне Лессинга» Вы доставили мне большую радость. Сердечно Вам признателен.

Как это столь часто бывает при чтении Ваших заметок, наблюдений и эссе во «Франкфуртер цайтунг», я снова восхитился духом Вашего анализа. Вы умеете извлекать на свет то, что скрыто в глубине. За последовательными шагами Вашей мысли следишь увлеченно, обычно дивясь Вашим наблюдениям и богатству связей, которые Вы охватываете, и радуясь при этом почти классическим пропорциям в Вашем изложении. Предложения следуют одно за другим так, словно они и не могли бы звучать иначе; ни одно не избыточно, и все же Вы c кажущейся легкостью, словно вдоволь и времени, и пространства, позволяете своим мыслям спокойно развернуться перед читателем.

На Лессинга падает такой свет, который на самом малом объекте новым, интересным образом показывает сущность этого удивительного человека. Благодаря Лессингу и Вам это эссе останется для меня драгоценным достоянием.

Я Вам по-человечески благодарен за то, что старые размолвки не помешали Вам оказать мне эту благородную любезность к моему шестидесятилетию.

Желаю Вам всего наилучшего, особенно дальнейших успехов в Вашей профессии, в которой Вы достигли столь блестящих высот.

С сердечным приветом,

Ваш

Карл Ясперс

После запрета «Франкфуртер цайтунг» журналист с женой уехал в провинцию, в окрестности Баден-Бадена. Поскольку его супруга, как и Гертруда Ясперс, находилась под угрозой депортации, Штернбергерам некоторое время приходилось скрываться от гестапо. Во время пребывания в санатории Бюлерхёэ он написал Ясперсу; рассказ о книгах, которые он читает, косвенно отразил дистанцию по отношению к современности. Это письмо — своего рода шифрованное послание внутренней эмиграции, ищущее близкого по духу читателя. После слов о Гёте и его «Избирательном сродстве» Штернбергер прежде всего обращается к Платону. Не случайно философ Лео Штраус, немецкий эмигрант еврейского происхождения, в эссе «Литература во времена преследования» рассматривал на материале философии Платона значение эзотерического письма в подобных обстоятельствах. Именно платоновская философия, по его мнению, открывает возможность писать и читать между строк.

Ясперс отвечает со всей ясностью, показывая Платона вовсе не в духе времени как провластного государственно мыслителя, а как апологета культуры, которая может быть продуктом игрового мышления — ключевой способности homo ludens, по словам либерального нидерландского историка культуры Йохана Хёйзинги. Штернбергер, вероятно, догадывался, пожелание какого исхода войны Ясперс многозначительно выразил в заключительных строках своего письма. Воскресшая солидарность в противостоянии господствующему духу стала основанием, на котором спустя немногим более полугода возник план их совместного журнального проекта «Ди Вандлунг».

Гейдельберг, 1 января 1945

Дорогой господин Штернбергер!

Я слишком долго медлил с тем, чтобы поблагодарить Вас за Ваше любезное ноябрьское письмо. Сегодня, когда я отнимаю день у работы, чтобы написать письма, я первым делом хватаюсь за Ваше и снова с радостью его перечитываю. Вижу, что в санаторной обстановке (по-прежнему ли Вы в ней находитесь?) Вы, несмотря ни на что, ведете духовно удовлетворяющее Вас существование. Такая санаторная форма жизни мне слишком хорошо знакома по юношеским временам. Судя по тому, как Вы описываете, Вам вполне удалось справиться с этим положением, которое легко соблазняет к бездействию и незаметно подтачивает человека заботой и уходом. Надеюсь, что цели кардиологического лечения при этом достигнуты. Возможно, общение с врачами и персоналом — в продолжение того, о чем Вы мне пишете, — станет для Вас однажды темой эссе.

Чтение Вы, конечно, подобрали себе основательное. В такой атмосфере важно беречь хорошую форму. Да, какие великолепные миры открываются в Гёте и Платоне — во всем частном столь отличные от нашего, а в главном напоминающие о вечной истине, которая и здесь затрагивает нас или должна бы затрагивать.

Вашу критику диалогической формы «Законов» я когда-то сформулировал сходным образом,