Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс
В письме к хирургу Карлу Генриху Бауэру Ясперс дает подробный отчет об этой беседе. Почти все договоренности впоследствии будут реализованы, пусть даже назначение проректора, историка Фрица Эрнста, вызовет напряжение. Хартшорн еще в 1935 году, во время своих полевых исследований в Германии, заметил, что тот поддерживает в своей профессиональной сфере актуальные идеи расовой гигиены и даже извлекает из них академическую выгоду. Да и сам будущий ректор Бауэр не был бесспорной фигурой: он прямо отстаивал в одном из учебников стерилизацию в целях расовой гигиены. Для Ясперса эти отягчающие обстоятельства не были решающими: для него было важнее поставить во главе деятельных людей и самому способствовать смене умонастроений.
Хартшорн настоятельно пригласил Ясперса выступить в этом духе при открытии медицинского факультета. Этот момент зафиксирован в дневнике американца: «Среда, 15 августа 1945 года. Великий день! Япония капитулирует и открывается медицинский факультет в Гейдельберге. Церемония в 9 часов в аудитории клиники Лудольфа Креля, около четырехсот человек, зал переполнен. Хупс открыл вступительным словом <..>. Затем выступил Ясперс, который из-за болезни сидел на высоком стуле. Он говорил прекрасно и с большим мужеством — против преследования евреев, против диктатуры, против безбожия и против враждебности культуре. Он также убедительно выступил за открытие всего университета, чтобы избежать прежней ошибки узкой профессиональной подготовки».
17 июля 1945
Глубокоуважаемый господин коллега!
Только что с благодарностью получил от Вас весьма радостные известия.
Вчера вечером у меня был д-р Хартшорн. Несмотря на простуду, мне удалось хорошо с ним поговорить. Мы сразу нашли общий язык: он знал Макса Вебера, и сразу обнаружились общие научные интересы — он социолог. Он попросил у меня мою работу об идее университета, написанную в апреле — мае этого года. Я дал ему машинописный экземпляр. Проект Еллинека он получил от Вас.
Он расспрашивал меня о многом. Из моих ответов Вам, возможно, будет интересно следующее.
Политическое движение среди студенчества маловероятно. Потрясение и тяга к учебе очень велики. Однако с полной уверенностью предсказать ничего нельзя. Зато совершенно несомненно, что мы, профессора, будем внимательно следить за этим и своим воспитанием сумеем ограничить подобные возможности. Если же что-либо даже в зародыше начнет осуществляться, мы из интересов Германии и из лояльности правительству не замедлим инициировать ответные меры. Далее, полезно было бы поскорее открыть университет, пусть и с небольшим числом студентов. Тогда в малом масштабе будет создаваться жизненный формат, в который будут шаг за шагом включаться возвращающиеся. Гораздо сложнее было бы иметь дело сразу с большой массой студентов при более позднем открытии университета. Я также сказал ему, что новое воспитание должно не навязывать молодежи какую-то жесткую схему, а вести к подлинному убеждению. Мы считаем себя способными этого достичь. Но для этого необходима свобода слова. В университете должна царить атмосфера свободной дискуссии. Националистические позиции также имеют право быть высказаны. Противника, который не может говорить, нельзя и убедить. Однако в настоящее время профессора, проводящие в своем преподавании политические взгляды, неприемлемы. Пропаганда не может быть формой духовного воздействия в университете. Д-р Хартшорн со всем этим согласился и сделал себе некоторые пометки.
Свободные выборы ректора двадцатью двумя профессорами (о неудаче которых он знал) он считает снова возможными в ближайшее время. От-каз, по его словам, объяснялся неактуальными уже предписаниями. Он намерен взять это дело в свои руки. Он спросил, как, по моему мнению, пройдет голосование. Я отвечал: по моему предположению, господин Бауэр будет избран почти единогласно.
Он заметил: американское правительство могло бы и само назначить ректора.
Я: это было бы нежелательно для настроения и жизнеспособности университета.
Он: это верно. Но беспокоит ли вас то, что выбор профессоров должен затем получить признание у американского правительства? Иначе получится едва ли.
Я: это само собой разумеется и для нас даже желательно. Потому что авторитет ректора нуждается в двух опорах: выбор коллег и признание правительства.
По поводу библиотеки у него были опасения <..>
Наконец, он спросил о немцах, которые могли бы замещать его в Гейдельберге. Во время его отсутствия (он собирается также в Марбург, Эрланген, Мюнхен и т. д.) здесь должен быть кто-то, кто работал бы вместо него, вел его бюро, предпринимал необходимые шаги, поддерживал непрерывность и информировал его по возвращении. Я предложил профессора Эрнста. Если он будет избран проректором, что возможно, он тем более подойдет. <..>
Мне совершенно неясно, в каком отношении находится функция, которую исполняет д-р Хартшорн, к службе, которой руководит постоянный представитель американцев по делам церкви и образования. Создается впечатление, что он собирает сведения, на основании которых сверху могут отдаваться распоряжения. Сам он, наверное, не обладает решающими полномочиями.
С глубочайшим почтением,
Ваш Карл Ясперс
Светлое пространство: письмо к Ханне Арендт (1945)
Когда Мелвин Ласки в июле 1945 года объявился с визитом на Плёк, 66, Ясперс расспрашивал его о Ханне Арендт, радуясь, что она смогла найти спасительное пристанище в США. В дневнике молодого офицера, который в январе 1945 года в рядах американской армии прибыл в Европу, значится: «Похоже, она была одной из его любимых студенток; она написала „совершенно замечательную диссертацию“ об Августине, и он с умилением вспоминал о последнем разговоре с ней в 1938 году, когда она была в Париже, а он в Люксембурге». Три месяца спустя Ясперс воспользовался новым визитом молодого офицера, чтобы с благодарным энтузиазмом написать первое послевоенное письмо к Арендт: «Здесь сейчас Ласки <..>. Что он привез от Вас! Уже во второй раз. <..> Слышать о Вас, читать Ваши статьи, с которыми совершенно соглашаешься, — это было прекрасно. <..> Мне кажется, Вы сохраняете Вашу суть неизменной, неважно, находитесь ли Вы в Кёнигсберге, Гейдельберге, Америке или Париже. Это нужно уметь, чтобы быть человеком. Эта проверка на прочность меня минула. Посмотрим, чтó здесь можно восстановить