Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

но затем отказался от нее. Присутствие целый день бредущих по Криту старцев остается тем фоном, на котором сохраняется игровой характер мысли. Хотя одностороннее изложение почти принимает форму трактата, сама ситуация, в которой все произносится, придает сказанному отчасти гипотетический характер. Даже здесь Платон не превращает текст в программное сочинение, хотя изложение нередко оказывается близко к этому. В общем корпусе сочинений Платона этот последний труд находится на пути к системе и все же еще балансирует, пусть даже совсем слегка. Клиний и Мегилл кажутся мне достаточно хорошо очерчены, чтобы не оставаться простыми статистами.

Начинается новый год, судьбоносный для всех нас. Среди нарастающего размаха событий и перед лицом всемирно-исторического, колоссального значения грядущей развязки личные желания часто умолкают. Но если все же отважиться на них, позвольте мне пожелать, чтобы мы снова увиделись и на радость нам завели разговор о Платоне и Гёте.

С сердечным приветом,

Ваш

К. Ясперс

31 марта 1945 года для супругов Ясперс забрезжила свобода. В то время как в других частях Германии еще идут бои и бессмысленно гибнет множество молодых людей, армия США без серьезных трудностей берет под контроль Гейдельберг.

Гертруда Ясперс пользуется этим моментом, чтобы написать брату Густаву Майеру, эмигрировавшему в Англию. Как историк социал-демократии он незадолго до того опубликовал большую биографию Фридриха Энгельса. Будучи одним из лучших учеников Фридриха Мейнеке[45], он тем не менее еще в конце Первой мировой войны испытал на себе, как еврейское происхождение может стать препятствием для университетской карьеры. Но тогда еще невозможно было предвидеть, каких масштабов достигнет дискриминационный антисемитизм.

Счастливая тем, что осталась в живых, Гертруда Ясперс благодарно пишет о последних годах, подчеркивая поддерживающую любовь, которая помогла ей выдержать эту пограничную ситуацию: «Что я могу писать вам — писать открыто! Сейчас уже одно это утоляет мою тоску. Последнюю неделю я не могла сосредоточиться; до того читала оба тома об Энгельсе с большой радостью и интересом. Карл радостно взволнован. Он постарел, но ощущает новые продуктивные идеи. Он удержал меня — без него я снова и снова возвращалась бы к мыслям о самоубийстве. Его душа каждый день выдерживала все это с неописуемой силой любви. Я часто сдавалась. Пускай жизнь будет дарована мне для того, чтобы жить для него и быть тесно связанной с вами, пока смерть не разлучит нас. Ваша Труде».

Карл Ясперс записывает в этот исторический день то, что стало ему известно из слухов и из собственных впечатлений, в самом сердце старого города, в нескольких шагах от университетской библиотеки, об освобождении города американцами. Его записи — хроника внешних событий; временами он внутренне едва в состоянии постичь, что смертельная угроза миновала и освобождение действительно пришло: «В какой-то момент не хватает слов. Это как чудо — что мы еще живы».

30 марта 1945

<..> Нет ни электричества, ни воды, ни газа. Мы пытаемся как-то справиться. На короткое время хватает спиртовки. Воду носят из источника у Клингентора[46]. Молодежь в прекрасном настроении; словно это отличное развлечение, пожить на манер индейцев. Но при этом рассудительны и деятельны.

В восемь часов приходит госпожа фон Й. и рассказывает: сегодня утром на Нойенхаймерландштрассе появились американцы, нашли все мосты взорванными и остановили перед ними свои танки. Потом обнаружили лодочный домик у нового моста, взяли гребные лодки, переправились через реку, высадились у гимназии и разместились там. Должно быть, они также перешли Неккар выше по течению. Потому что вошли в город со стороны Шлирбаха, заняли ратушу и уже там хозяйничают.

Госпожа фон Й. пришла, чтобы поздравить нас: наконец-то Трудляйн свободна.

В какой-то момент не хватает слов. Это как чудо — что мы еще живы <..>.

В десять часов снова начинается стрельба, на западе, уже не так близко. Но это признак того, что здесь еще не все улажено.

На улице говорят, будто американцы пока только со стороны Нойенхайма. В Плёке Переводческий институт и еще один дом вывесили белые флаги.

Одиннадцать часов: артиллерия бьет сильно и близко, почти как вчера. Очевидно, Гейдельберг взяли еще не до конца. Тем не менее новое известие: американцы стоят на Вердерплац.

Из лазарета напротив передают приказ американцев: всем уйти с улицы; кто остался на улице, рискует попасть под обстрел.

12:30. На аллее за садом вижу шестерых пехотинцев — каждый поодиночке <..> ищут укрытие за стволами деревьев. Выстрелы. Отходят назад на восток. На Плёке перед нашим домом один американец разоружает и уводит в плен троих пехотинцев.

Днем: город к югу от Неккара занят с западной стороны небольшим числом солдат. У разрушенного Нойенхаймского моста — плацдарм с гребными лодками. Дальше всего они продвинулись до лазарета напротив нас на Плёке. По Плёку патрулируют по двое американские солдаты, у библиотеки поворачивают налево. Полиция с голубыми повязками требует с шести часов покинуть улицы: город еще не сдан, возможны бои.

Гейдельберг к югу от Неккара этой ночью остался без американских и без немецких военных.

1 апреля 1945

Смена власти свершилась. Это как в сказке: здесь, в этих стенах, где мы за двенадцать лет пережили столько чудовищного, читаешь плакаты и видишь американцев (многие из них производят прекрасное впечатление) <..>.

Летом 1945 года внимание американцев, занимающихся делами гейдельбергского университета, направлено прежде всего на Карла Ясперса, который многим импонирует своей самокритичностью. Офицер оккупационных властей Мелвин Ласки вспоминал после визита к Ясперсу его личное признание, в котором уже намечается идейное зерно будущих лекций зимнего семестра о вопросе виновности: «Некоторые из моих друзей и коллег, самые близкие и дорогие мне люди, были евреями. И они оказались в конфликте с режимом. Их били, пытали и убивали. Им приходилось бежать, как загнанным животным, они умирали. Как мог я стоять рядом и смотреть? Как мог я сидеть, читать и ничего не делать? Я ничего не мог изменить, но мог бы выбежать на улицу и кричать! <..> Я предпочел жить — и в этом тоже заключается вина! Вина другого рода, разумеется, но все же глубокий, страшный грех. Первородный? Быть может. Грех — хо-теть жить вместо того, чтобы по безрассудству или из благородных побуждений ради идеи или дела пожертвовать собой. Но вина остается виной перед Богом».

Личное раскаяние не мешает Ясперсу действовать прагматически и