Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

Арендт отвечает в середине ноября бодро, но в то же время сомневаясь, оправданны ли оптимистические ожидания: «Дорогой, дорогой Карл Ясперс! С тех пор, как я знаю, что вы оба невредимыми прошли через весь этот адский спектакль, мне снова как-то роднее в этом мире. <..> Я рада, что Вы полны надежд. Это зависит, конечно, лишь от немногих, главное, чтобы этих немногих не было слишком мало. Мы все в последние годы наблюдали, как немногих становится все меньше. В эмиграции с этим в общем и целом обстояло не иначе, чем внутри Германии. Есть многое, вокруг чего можно „сплотиться“[48]. В расчет следует брать лишь тех, кто не будет идентифицировать себя ни с идеологией, ни с властью». В ответном письме Ясперс как никогда дает волю своим эмоциям и воспоминаниям. Память о поре учебы Арендт в Гейдельберге до 1933 года и вера в философскую дружбу в темные времена сплетаются воедино.

К числу «немногих», для кого есть место в сердце Ясперса, принадлежит также, как мы узнаем в конце письма, Голо Манн. Его Ясперс ценит столь высоко, что воздерживается от публичной критики в адрес его отца Томаса, чьи замечания по поводу внутренней эмиграции вызывают в философе протест. То, что спустя два десятилетия эта дружба разрушится, оттого что в полемике по поводу дела Эйхмана Голо Манн не сочтет нужным воздержаться от публичной критики Ханны Арендт, показывает, до какой степени Ясперс воспринимал свое философствование как то, что нуждается в дружеском пространстве доверия, требующем такта и внимания. Речь у него шла о «немногих», с которыми существует взаимопонимание по ту сторону обычной жизни, и поэтому они заслуживают безоговорочного доверия и поддержки. То, что Голо Манн стоял в этом пространстве несколько в стороне, без сомнения испытывая чувство ревности по отношению к Ханне Арендт как любимой ученице Ясперса, — еще один аспект, в ситуации с Ясперсом и его окружением показывающий, в сколь большой степени мышление остается зависимым от наших эмоций.

2 декабря 1945

Дорогая Ханна Арендт!

Сегодня от Вас пришло первое письмо. Мы оба сердечно Вас благодарим. В Ваших словах я чувствую не только личную преданность, но и дух непосредственной человечности, ощущать которую так отрадно. Слезы наворачивались у меня на глаза при чтении Вашего письма, поскольку я почувствовал, сколь редок этот дух — и буквально вчера снова испытал разочарование в тех, кто ищет сей-час новых путей. Да, надо чтобы их было не «слишком мало»! Долгое время мы с женой полагались почти только лишь на мою сестру. Есть еще другие, их немало. Но до встречи с ними не доходит. Нужны совсем немногие, чтобы обрести уверенность. Это очевидность истины, которая неосязаема, светлое пространство, принимающее нас в себя, — оно несомненно укоренено в традиции и вместе с тем становится насущной реальностью, когда к нам приходит доброе слово друга.

Я читал Ваши статьи, рассуждения в «Politics», которые Ласки передал нам летом, а теперь еще — Вашу статью о немецкой вине в антологии, которую Вы велели мне переслать. Прекрасная статья. И такое в Америке можно издавать! Счастливая Америка, несмотря ни на что!

Я замечаю, что не могу писать, потому что хочется написать слишком о многом. Нужно подождать. Может быть, кое-что еще можно будет напечатать. Одна из работ, которую я Вам хочу прислать, «Об истине» — 1400 машинописных страниц, — могла бы, я надеюсь, выразить кое-что из того, что может объединять без «сплочения» (которое Вы наблюдаете повсюду, внутри и снаружи, с тем же ужасом, что и я). Готова и «Психопатология», совершенно новая книга как четвертое издание. Издание таких вещей здесь пока еще технически невозможно.

Опять в сущности пустяковые темы! Вместо этого мне бы хотелось узнать больше о Вас. Напишите непременно о Вашем муже, — я ведь даже не знаю, как Вас теперь зовут! В каких условиях Вы живете? В литературном отношении Вы публичная фигура, об этом свидетельствует то, что я о Вас читал. Но как Ваше личное существование? Последний Ваш образ, дошедший до нас: беспокойные переезды из одной комнаты в другую, отсутствие нужных документов, из-за чего поездка в Люксембург оказалась невозможной.

Как бы Вы, наверное, удивились, оказавшись в нашей квартире: те же комнаты, словно ничего и не было. Вы могли бы снова сесть за мой письменный стол, как некогда, будучи аспиранткой. И тем не менее все по-другому; за исключением того, что внешняя сторона прошлого призрачно длится в этом изменяющемся мире. Уже две недели как я снова читаю лекции, однако пока в рамках теологического факультета, потому что мы еще не открылись. Опять в главной аудитории (перед теологами и медиками), однако теперь — о «доказательствах бытия Божия».

Вчера вышел первый номер «Вандлунг». Прилагаю к письму экземпляр. Не хотели бы Вы написать статью для нас? Вы видите, что по объему существуют ограничения, где-то до 12 страниц. О чем — на Ваше усмотрение. Может быть, Вы могли бы написать о том, что нас — я имею в виду американцев и европейцев, в том числе немцев — действительно объединяет, несмотря на все границы? Или о более предметном, что здесь вызовет большой интерес — что-то несущее информацию об американской философии в наши дни? Если что-то в этом номере побудит Вас к полемике, это также было бы очень желательно!

Гонорар (25 мк.[49] за печатную страницу) очень невелик. Здесь на эти деньги тоже ничего не купишь, если у тебя нет марок или талонов. Извините за эту прозу жизни. Все перепуталось в этом мире, который только лишь на пути (возможно, на пути) к тому, чтобы снова до некоторой степени привести себя в порядок, при котором будет возможно жить ради достойных человека задач.

10 декабря 1945

Вы пишете: «Возможно, за эти годы я надумала или сделала что-то, что покажется Вам диковинным…» Я благодарен Вам за доверие. Если тебе становится настолько безразлично, что говорят «люди», понимаемые как масса и эпоха, и если, как в моем случае, переживаешь эти удивительные метаморфозы — годами тебя не замечают и избегают, а теперь признание со всех сторон и по 20 и больше писем в день, — испытываешь тем бóльшую потребность в немногих и становишься чувствительней к их голосам. Поэтому меня окрыляет Ваша преданность. Как бы мне хотелось услышать о «диковинном», быть с Вами вместе и реагировать на Ваши слова. Я уже предвижу, что это даст повод проверить мои собственные взгляды, и, о чем бы