Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

По-английски я читаю не без труда, приходится время от времени сверяться со словарем. Устно не могу составить ни единой фразы. Но читаю охотно. У Вас меня особенно восхитили статьи о проблеме Германии (в «Partisan Review») и о немецкой вине. Я словно дышал при этом воздухом, которого мне так не хватает, — воздухом непринужденности, справедливости и тайной любви, почти не дающей себе воли словесного выражения. Лишь так можно говорить об этих вещах. Когда летом Ласки одолжил нам «Partisan Review», мы читали его с таким воодушевлением, как будто снова возрождается мир, в котором можно говорить и дискутировать друг с другом, — вместо тех стереотипных и схематичных представлений, которые так утомляют в американских газетах. Особенно мне понравилась статья Дуайта Макдональда, также о вопросе вины.

Вопрос, который меня гнетет: придется ли в Германии дистанцироваться от Томаса Манна как моралиста и политического деятеля. Я столь высоко ценю его как писателя, автора романов, что мне не хотелось бы высказываться против него. Но если он сам не поможет унять произведенную им сумятицу, придется найти подходящие слова, чтобы высказаться о его нападках и позиции, — ведь он немец и говорит от имени немцев. Если это будет иметь смысл, к этому понадобится подойти основательно. Придется обратиться к его ранним текстам вплоть до статьи 1915 года о Фридрихе Великом (которая мучила меня тогда не меньше, чем его нынешние разглагольствования). Но надо еще изучить его радиообращения. Если они, как я слышал, опубликованы все вместе, и Вы их можете достать (кажется, они вышли в Швеции), могу ли я попросить их у Вас в придачу ко всему, чем Вы нас столь богато одарили? Но это совершенно не обязательно, и я еще совершенно не уверен, стану ли об этом писать. Мне нравится его сын Голо Манн. Его бы мне очень не хотелось огорчать. Кстати, недавно, когда умер Верфель[50], Голо очень трогательно выступил по Радио Люксембург, а его отец вскоре после этого высказался из Америки совершенно конвенционально и с досадной субъективностью, ничего толком не сказав.

Прошу прощения за мой почерк.

Сердечнейше,

Ваш Карл Ясперс

Ранней осенью 1945 года Дольф Штернбергер получил лицензию на издание журнала «Ди Вандлунг». Вместе с Альфредом Вебером, Карлом Ясперсом и Вернером Краусом, леволиберальным филологом-романистом, который, будучи участником коммунистического сопротивления, едва не погиб в гитлеровских застенках, Штернбергер публиковал этот ежемесячник в издательстве «Ламберт Шнайдер». Томас Манн писал с восхищением весной 1946 года: «Это самое лучшее, недвусмысленное, смелое в моральном отношении, что я до сих пор получал из новой (да, насколько она действительно нова?) Германии. Речь Ясперса — свидетельство высокой порядочности, которое останется навсегда и, думаю, войдет в немецкие учебники XXI века».

После возобновления контакта с Ханной Арендт Ясперсу хотелось, чтобы ее голос прозвучал со страниц «Ди Вандлунг». Подходящим для этой цели ему показалось ясное изложение экзистенциальной философии, изначально написанное для «Partisan Review», чтобы познакомить либеральных нью-йоркцев с современной европейской мыслью. То, что Штернбергер, будучи главным редактором, выразил сомнения насчет публикации, задело Ясперса, который считал, что бывшая ученица понимает его как никто другой. Несомненно, этот спор разбередил старую рану Штернбергера, который в 1932 году не нашел у Ясперса признания как философ, хотя в совместной работе над журналом и пользовался его уважением. В 1964 году у Ясперса появился еще один повод почувствовать «правомерность» своего скепсиса, когда Штернбергера параллельно с Ханной Арендт пригласили в Чикаго в качестве профессора политологии: «Его лекции вполне квалифицированные, но не выдающиеся. <..> Он превосходный наблюдатель, в сущности, талантливый журналист высокого уровня».

Подспудно уже в 1946 году ощущался этот диссонанс, вызванный отсутствием настоящего признания. Он связан с настороженным отношением Ясперса к мастерскому литературному письму, образцом которого для него служил Томас Манн. Когда в 1949 году романист приезжал в Базель и Штернбергер рекомендовал попробовать нанести ему визит, Ясперс в своем сдержанном ответе со всей скромностью указывает на ту иерархию, которая представляется ему подобающей: «Побеседовать с Томасом Манном было бы для меня, конечно, более чем желательно. <..> Но я считаю неуместным и претенциозным просить у него аудиенции. Было бы превосходно, если бы пришел он».

Гейдельберг, 15 июня 1946

Дорогой господин Штернбергер!

Благодарю Вас за ответ, который Вы мне дали с такой доброжелательностью. Я еще раз охотно признаю, как я это собственно уже и сделал, редакционный резон Ваших соображений, подтвержденных Ламбертом Шнайдером, — я принимаю его «к сведению», и тут у меня действительно не возникает никаких вопросов. Лично я ни на минуту не приписывал Вам никаких других мотивов и безоговорочно Вам верю. Мое огорчение не носило персонального характера; ведь мне с самого начала была ясна Ваша функция как советчика по возникающим вопросам и ситуациям и одновременно руководителя журнала. Огорчение уже забыто — если так можно сказать о том, что по ходу жизни всплывает опять и опять, и во все новых ситуациях напоминает о случавшемся. В данный момент эти ассоциации отошли в тень благодаря Вашему благожелательному порыву.

Остается, однако, одна тема общего характера; мы могли бы, пожалуй, обсудить еще кое-какие «огорчения». Я должен подчеркнуть следующее. Едва ли не первой в публичном пространстве — хотя говорить это, возможно, несправедливо по отношению к другим — Ханна Арендт написала так, что за этим мне чудится тот же исток, из которого философствую я сам. Водораздел внутри моих философских высказываний Вы сформулировали лучше, чем это недавно получилось у меня. Разумеется, тут нет никакого подспудного утаивания. Философии как таковой свойственно в высказанности оставаться сокрытой — кроме как для того, кто идет ей навстречу и потому несет в себе знание. Отсюда и слова Шеллинга об «откровенной тайне».

Я хотел бы, чтобы и у Вас не оставалось никакого осадка — прежде всего, чтобы Вы не думали, будто мои нынешние чувства в чем-то связаны с Вашей прежней публично высказанной позицией: она для меня вполне изжита нашими новыми, ознаменованными Вашим участием в поздравлении к моему шестидесятилетию, сердечными отношениями — до такой степени, что мы могли бы говорить об этом в любое время совершенно непринужденно, как о далеких воспоминаниях из ушедшего мира.

Я снова и снова повторяю, что не нападал на Вас и не хотел нападать (разве что, быть может, в некоторых оборотах в телефонном разговоре, о которых я прямо сожалел и в которых не затрагивал Вашу личность). В этом