Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

говорить прямо и совершенно открыто. Прежде всего: со студенческих лет, со времен чтения вышедших тогда «Будденброков», я высоко чту Вашего отца; «Тонио Крегера» я считал шедевром высочайшего ранга. Я читал «Размышления аполитичного» — по большей части полностью солидаризируясь, с неизменным почтением, часто с восхищением, хотя все непосредственно политическое я тогда, постоянно имея возможность общаться с Максом Вебером, не считал сильной стороной Вашего отца. Ваш отец всегда присутствовал как ориентир: такая степень духовной дисциплины, такое трудолюбие, предстающее как полная свобода, словно обязывали меня извлечь из себя все, что только возможно. Дважды в Гейдельберге я был чрезвычайно тронут скромностью этого столь значительного человека: когда он после доклада отказался от поэтического венка, который хотели надеть на него назойливые юные поклонницы — и тем, в какой манере произошел этот отказ, — и однажды он меня чуть ли не привел в восторг, когда, будучи на торжествах вместе с Герхартом Гауптманом, он чествовал его как выдающегося писателя (не важно, был ли он при этом прав или нет). При том большом почтении, которое я испытываю к Вашему отцу, я неизбежно всякий раз бывал болезненно задет, когда в настрое или в существенном, в этосе не чувствовал себя с ним солидарным, и тогда без агрессии, но с грустью и по необходимости в определенной мере дистанцировался от него. В первый раз это случилось после 1914 года, когда я читал статью «Фридрих и большая коалиция».

Позвольте мне в этой связи немного сказать о себе. Я отношусь к числу тех, кто в 1914 году ни на мгновение не поддался пресловутому всеобщему воодушевлению — еще за несколько лет до того мне был чужд энтузиазм населения по поводу первых полетов цеппелинов, теперь же я наблюдал, как это явление нарастает: приходят слепота, чванство, самодовольство и самоуверенность. Фридрих Великий был мне в силу моего воспитания, при всем уважении к определенным его способностям, по-человечески глубоко чужд, если не сказать ненавистен. Иногда я бывал бестактен, когда во мне поднимался гнев по поводу казавшихся мне фальшивыми и безосновательными излияний пафосного патриотизма. Когда в 1898 году умер Бисмарк, я был на отдыхе в пансионе на Нордернее. За большим общим столом говорили только о Бисмарке. У меня лопнуло терпение, я выкрикнул: и зачем так переживать из-за смерти Бисмарка, — он же никуда не годился! Убийственное порицание хозяйки пансиона должно было меня морально уничтожить. Что ж, это только лишнее свидетельство моего не изменившегося с детства и по сей день устройства, главная беда которого заключалась в политической безответственности. Вильгельм II был для нас лишь предметом графологии и анализа его истероидного характера. Несколько дней назад я читал у Трейчке об историке Шлоссере[51]: «Он был человеком XVIII столетия, освободительные войны не трогали его глубоко. Его родина была в Йевере, у фризов, которые едва ли относят себя к Германии». Если понимать под «Германией» бисмарковскую империю, я был бы не против, отнеси эти слова кто-нибудь ко мне, — я ведь и сам родом из йеверской Фрисландии. «Йеверские приверженцы», посылавшие Бисмарку на каждый день рождения 101 чибисово яйцо, были для нас, мальчишек, предметом насмешек — национал-либералы, что для нас звучало как «ни рыба, ни мясо». Если я начну рассказывать свою биографию с этой точки зрения, это может длиться бесконечно. Вы поймете, как меня огорчило сочинение о Фридрихе Великом, в то время как я искал великих современников, у которых мог бы найти прибежище. Тогда-то Макс Вебер научил меня тому, что необходимость существования государства влечет и для немцев свои нравственно-политические следствия, так что я стал желать нашей победы и понимать взаимосвязи в деталях — благодаря человеку, который думал о Бисмарке и других идолах и даже о Вильгельме II так же, как мне было привычно еще со времен жизни под отчим кровом, но духовно и человечески превосходил меня настолько, что я ощутил сильнейший импульс к самовоспитанию, чувствуя глубокую сопричастность к немецкой сущности.

Некоторое отчуждение по отношению к Вашему отцу не умаляло моего уважения. Я помню, как Вы, будучи студентом, однажды сказали мне, что у моей философии есть родство с произведениями Вашего отца. То, что тому удается в художественном творчестве, мне удается в понятиях. Это сравнение с человеком, который настолько меня значительнее, порадовало меня и поддержало. Тем не менее, я Вам ничего не ответил, потому что посчитал не вполне верным то, что Вы сказали.

Чувство, что я имею дело с чем-то мне не близким, снова, хотя и по-другому, посетило меня в 1936 году. У меня был тогда доклад в Цюрихе. После доклада со мной заговорила одна дама и передала мне привет от господина д-ра Манна, который, к сожалению, не смог прийти на мой доклад. Я был слегка ошарашен, что мой ученик Отто Манн, оказывается, в Цюрихе. Про него я подумал потому, что не знал о том, что в Цюрихе Ваш отец; кроме того, он был для меня не доктором Манном, а просто Томасом Манном. Вскоре я понял свою ошибку, но дама уже ушла. Я принял решение нанести визит Вашему отцу. Но тут неожиданно случились две вещи.

Вышла статья в «Цюрхер цайтунг» с публичным, высказанным в сильнейших выражениях отказом находиться в компании Гитлера. Все правильно, только слишком очевидно для нас в Германии. Услышать от немца за границей о том, что было для нас ежедневно переживаемой кровавой самоочевидностью, не было для меня, в отличие от многих других, радостью и освобождением. Я не берусь судить, что тут правильно. Для меня это было болезненно, как впоследствии и его письмо боннскому факультету, которое мне показали в списках, и некоторые из его радиообращений во время войны. Я чувствовал, что мне приходится нечто претерпевать. Я не жаловался — какое я имел бы на это право? — но я страдал. Можно было бы много философствовать, психологически прояснять, почему я страдал. Я воздержусь, потому что в рамках письма это невозможно.

Второе. Редактор «Цюрхер цайтунг» навестил меня в отеле в связи с моим докладом. Он немедленно заговорил о Германии. Совершенно тривиально, пусть и справедливо, он судил о Гитлере и всех деяниях национал-социализма. И это было так бледно, слабо, с внешней позиции, без ощущения того ужаса, в котором мы тогда жили. Этот человек был мне не знаком. Он исходил из презумпции такого доверия, с каким живший тогда в Германии немец мог относиться только к ближайшим друзьям. Он не догадывался о том, что нам повсюду, особенно за границей, приходилось опасаться