Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

время, возможно, навела его на мысль дать знать о себе прежнему наставнику и заодно расспросить, как супругам Ясперс удавалось на протяжении лет «душевно и физически справляться с тем, чтó они претерпевали». Неудивительно, что в центре его дальнейшего рассказа стоят американский прагматизм и европейский экзистенциализм, однако Лёвит в то же время подчеркивает: «Я не хотел бы лишиться пяти лет восточного опыта: из таких перспектив учишься иначе видеть и самого себя, и Запад».

В ответе Ясперса после первоначальной эмпатии к «товарищу по несчастью», потерявшему близких и стало быть пострадавшему сильней, вскоре вновь проступает слегка ощутимая дистанция по отношению к просвещенному скепсису Лёвита. Когда тот в 1952 году возвращается в Гейдельберг, Ясперс хотя и упрекает его за «нейтралитет», их продолжает связывать принадлежность к традиции немецкого мышления, в которой для обоих центральной фигурой остается Макс Вебер. Впоследствии Лёвит на некоторое время стал преемником Ясперса в Базеле, где состоялись и личные встречи. Однако близость, возникшая в переписке в свете опыта времен Второй мировой, насколько можно судить по источникам, уже не вернется.

Гейдельберг, 28 марта 1947

Дорогой господин Лёвит!

Я чрезвычайно обрадовался, получив от Вас письмо, извещающее о Вашем благополучии — в том смысле, в каком это вообще еще возможно. На самом деле называть это так уже нельзя. Каково это потерять мать при таких обстоятельствах! И как нам забыть судьбу Афры[53]! С нашей жизнью произошло нечто совсем иное. Мир смотрит на нас другими глазами.

Вашу книгу «От Гегеля к Ницше» я достал в Швейцарии и большей частью прочитал. Как всегда, я благодарен Вам за вещи, на которые Вы обращаете внимание. Однако книга в целом, как мне показалось, не вполне отвечает названию. Впрочем, может быть, я и неправ. — Журнал Сартра мне до сих пор не попадался. Странна эта экзистенциалистская мода. С нашим философствованием она имеет мало общего. Странен и ход вещей в мире, при котором людей, словно кукол, то убирают в нафталиновый сундук, то снова извлекают, чтобы использовать в этой кинокартине.

Значение вопроса: «вечность мира» или «творение» — несомненно велико. Оба ответа по своей природе суть шифры; но то, какой из них становится говорящим, существенно для осознания бытия. Ваш акцент на вечном возвращении у Ницше в этом смысле, безусловно, уместен; и все же при богатстве ницшевской философии и подлинной серьезности ее этоса я могу рассматривать подобные вещи лишь как побочные.

То, что Вы пишете об американской философии — или, скорее, о разрыве традиции, — пугает, но, возможно, все же не вполне верно. Я здесь беседовал с молодыми американцами, проявлявшими живой философский интерес. Что-то из этого в Америке все же должно возникнуть. И Нибур[54], по-видимому, больше, чем просто теолог.

Поскольку теперь нам разрешено отправлять письма весом до 500 граммов, в том числе печатные материалы, я с радостью посылаю Вам свою небольшую работу «Ницше и христианство», а также речь, которую я произнес в Женеве. Делаю это с некоторой робостью, ибо знаю, что для Вашего способа мышления должно быть безразлично то, каким образом меня занимает Ницше. Вы чувствуете себя в некой современности, к которой я, со своей стороны, питаю мало доверия, не считая себя при этом несовременным. Быть может, это высокомерие — ставить себя вне противоположности «современного» и «несовременного» и не принимать на свой счет ту классификацию, которую Вы как-то (в рецензии, прочитанной мною в 1938 году в Люксембурге) применили к моей работе.

Теперь все занимаются философией истории — и я немного тоже. Но в процессе философствования последние три тысячи лет предстают мне как единое настоящее, а ход событий, сколь бы он ни был опасен для нашего существования, — не определяющим для нашей философии. Так, этим летом я читаю курс о китайской, греческой и индийской философии в их параллелизме на протяжении тысячелетия до нашей эры, не рассматривая при этом прошлое как нечто прошедшее. В годы бедствий и одиночества мне особенно помогало чтение переводов с китайского, укрепляя веру в единый источник человеческого бытия.

Моя жена просит передать Вам привет. Она с сердечным участием и не покидающим нас с тех пор ужасом прочла то, что Вы написали нам о смерти Вашей матери. От всей души желаю Вам всего доброго и был бы рад вновь услышать о Вас.

Ваш

Карл Ясперс

Ханна Арендт — далекая и в то же время близкая собеседница, с которой Ясперс с конца 1945 года с большой открытостью делится событиями и переживаниями своей публичной жизни: «Внутренне Вы постоянно сопровождаете нас как один из ориентиров в этом хаотичном мире». Так, еще в конце лета 1946 года он рассказывает ей из Цюриха о небывалом успехе доклада под названием «О европейском духе», который он прочел в Женеве по приглашению другой своей ученицы Жанны Эрш: «Это было как во сне — снова ощутить непосредственное соприкосновение с интеллектуальным миром». Мрачный контраст этому составляло впечатление, которое Ясперс получал от своих гейдельбергских слушателей: «Говорить, видя враждебные лица, все труднее. Должен ведь присутствовать хотя бы минимум ожиданий и доверия. Никогда до 1937 года я не сталкивался с такой неблагожелательной атмосферой в аудитории, как теперь. Публично меня еще оставляют в покое. Но за спиной ругают: коммунисты — как пособника национал-социализма, упрямцы — как изменника родины».

Ханна Арендт воспринимала своего учителя как одного из немногих немцев, которым она после «цивилизационного слома», как она напишет позднее, еще могла верить и доверять. На «посвящение», открывавшее в 1947 году ее книгу «Скрытая традиция» — сборник эссе о еврейских «париях», таких как Генрих Гейне и Франц Кафка, — Ясперс откликнулся с воодушевлением, поскольку ощущал, что в публичном пространстве с ним обращаются как с «куклой», которую «по мере надобности достают из сундука или убирают обратно». Особенно его тронула следующая мысль: «Для необходимого взаимопонимания между этими одиночками, которых хватает сегодня во всех народах и всех нациях, важно, чтобы они научились не цепляться судорожно за свое национальное прошлое — прошлое, которое ничего ведь не объясняет (ибо Освенцим не объяснить ни из немецкой, ни из еврейской истории); чтобы они не забывали, что лишь случайно уце-лели после Потопа, который в той или иной форме может в любой день снова обрушиться на нас, и потому подобны Ною в его ковчеге»[55]. Арендт далее прибегает к метафоре разных