Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

По-видимому, это письмо не дошло до Хайдеггера, однако через общего ученика он узнал, что Ясперс тем временем ходатайствовал перед ректором о его эмеритации, то есть о праве вновь публично преподавать. Теперь Хайдеггер сам берет инициативу и пишет Ясперсу; тот с радостью отвечает и даже посылает ему копию февральского письма, не упоминая, однако, о своем ходатайстве. Хайдеггер старается найти слова примирения. Политически, пишет он в июле 1949-го, он с весны 1934 года находился в «оппозиции», а в философском плане ставит сегодня перед собой задачу постоянно «осмысливать немецкую беду и ее всемирно-историческое переплетение с современностью». Он с пафосом подхватывает упоминание Ясперса о немецко-еврейском философе Эрихе Франке, который преподавал вместе с ним в Марбурге и умер, отправившись в поездку из американской эмиграции: «Человек его склада может умереть потрясенный таким возвращением». Прежде всего он подтверждает надежду Ясперса, что между ними остается нечто общее: «На протяжении всех этих лет я сохранил убежденность, что связь между первоосновами нашей мыслящей экзистенции непоколебима».

Теперь очередь Ясперса укрепить новое сближение: «В Вашем письме сквозит что-то, чего с момента нашего расставания я почти не слышал, и это что-то в своей неуловимости затрагивает меня, как бывало раньше, — только звучание чуть иное и обозначена перспектива на дальнейшее». В ноябре 1949 года Хайдеггер мог уже сообщить, что университет восстановил его в должности и во всех правах.

Гейдельберг, 1 марта 1948

Дорогой Хайдеггер!

То, что я Вам сегодня пишу, вызвано нынешней ситуацией перед переселением в Базель, но основано на давнем желании после стольких лет сказать Вам хотя бы несколько слов. Я не мог взять на себя инициативу, коль скоро у Вас она исчезла, и я совершенно не знал, с кем буду говорить. Этого я и сегодня не знаю, однако, мне кажется, молчания достаточно.

Когда в 1945 году миновала опасность нацио-нал-социалистской цензуры, я ждал от Вас письма, которое объяснило бы мне непонятное. Поскольку начиная с 1933 года Вы, не сказав ни слова, перестали встречаться со мной, а потом и писать, я надеялся, что Вы воспользуетесь возможностью и откровенно объяснитесь.

Но произошло нечто иное. В конце 1945 года комиссия Фрайбургского университета, ссылаясь на Ваше собственное пожелание, запросила меня о Вас. После некоторых колебаний я счел, что отказать нельзя, и ответил. Адресата я уполномочил, если Вы пожелаете, ознакомить Вас со всеми практически важными пассажами. На всякий случай прилагаю копию того письма. Содержание его я и сейчас считаю правильным.

Когда много лет назад, году в 1934-м, передо мной на столе лежала достоверная и полная копия Вашего письма насчет приглашения Баумгартена в Гёттинген, я еще мог сказать Вам, чтó я думаю. Я этого не сделал — из недоверия ко всякому, кто в государстве террора конкретно не выказал себя настоящим другом. Я последовал caute Спинозы[56] и совету Платона: в такие времена следует укрыться, как во время урагана. То, что я мог сказать то-гда, я не сказал и в упомянутом письме 1945 года. По мере сил отодвинув личные обиды (Ваши слова об интеллектуальном окружении Макса Вебера и о Вашем использовании слова «еврей», учитывая его тогдашнее значение, не могут быть между нами забыты), в том письме во Фрайбург я ограничился объективно важным. Трезвая сдержанность этих слов не позволит Вам ощутить, чтó у меня на сердце. Письмо было написано с намерением высказать неизбежное и в опасной для Вас ситуации сделать все возможное, чтобы Вы могли продолжить работу.

Связывающие нас добрые воспоминания из давно ушедшего мира для меня живы по-прежнему. Хотя с 1933 года мы жили в разных мирах, не поддерживая никаких контактов. Фактически произошел разрыв, тем более что безмолвно возобновить былые отношения едва ли возможно.

Но мне не по душе и почти невыносима разлука с человеком, с которым я был некогда связан. Разлука с Вами тяжела для меня с 1933 года, но со временем, как обычно бывает, еще в тридцатые годы, эта боль почти исчезла под напором куда более чудовищных событий. Осталось лишь далекое воспоминание да изредка, снова и снова, удивление.

Однако сейчас, как и прежде, мне не хочется, чтобы этот разрыв — ведь он и в самом деле не был осуществлен Вами нарочито и определенно — стал окончательным оттого, чтó я о нем говорю. Что до меня, то я скорее хотел бы сохранить возможность когда-нибудь вновь серьезно с Вами побеседовать. Еще мне хотелось бы при случае помочь моими скромными силами, если Вам вдруг не разрешат печататься. Публикация Ваших работ важна не просто с точки зрения лично моего негасимого интереса, но, само собой разумеется, с точки зрения несомненного и реального интереса общеевропейского. С 1945 года я при всякой возможности твержу об этом.

Зимой 1945 года я послал Вам первый номер «Вандлунга» с двумя первыми моими заявлениями по поводу нынешней ситуации. Как и ранее, Вы не подтвердили получение. Я бы и впредь охотно посылал Вам мои публикации, коль скоро Вы не запретили бы мне это Вашим непрерывным молчанием, которому я уступаю.

О нас и о том, чтó мы пережили, я не пишу. Что мы с женой все еще живы, я по-прежнему каждый день воспринимаю как чудо. Физическое мое нездоровье без изменений. Сил, как всегда, мало.

Приветствую Вас, с наилучшими пожеланиями,

Ваш

Карл Ясперс

В феврале 1950 года Хайдеггер прямо признался Ясперсу в своем «стыде» за то, что он молчал, когда «в конце тридцатых годов вместе с чудовищными преследованиями началось самое страшное». Это признание вины стало следствием визита Ханны Арендт, о котором Ясперс поначалу не знал, поскольку Хайдеггер лишь сообщил ему, что его посетили «негаданное великодушие и радость». В марте 1950 года Ясперс отреагировал с облегчением: «Для меня много значат слова о том, что Вам было „стыдно“. Тем самым Вы вступаете в сообщество, объединяющее нас всех, живших и живущих в душевном состоянии, для которого „стыд“ слово подходящее». Вместе с тем он делает встречный жест в отношении Хайдеггера, находя своего рода оправдание его политической позиции: «Вы простите мне, если я выскажу то,