Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

Ваш немецкий отчет мне безоговорочно понравился. В нем на самом деле нет никакой озлобленности, а только скрытая печаль. Ви´дение действительности и ее осмысление — но, разумеется, это не дает никакого импульса немцам: это ведь и не Ваша задача; скорее моя — и я сам здесь в растерянности, — разве что когда-нибудь опубликую нечто вроде «сна о Германии». <..>

Замечательна Ваша статья об империализме в «Монат»! Вашу книгу жду с нетерпением <..>

Вы прочитали мою книгу «Об истине». И находите для нее такие прекрасные слова — которым мне хотелось бы соответствовать. Да, то, чего я хочу, Вы хорошо схватываете; ну а то, что это едва ли мне дается, Ваши большие, увеличивающие глаза обходят вниманием. Конечно, читать это мне было приятно. Похвала из Ваших уст радует — но, пожалуйста, скажите и другое!

Вскоре пошлю Вам свои гейдельбергские лекции; первую Вы уже читали в «Монат». Там нет ничего нового, только прежнее — «педагогически» изложенное для моих немецких студентов. Маленькая подробность: на основе лекций я проводил «коллоквиум» и попросил присылать отклики; по поводу первой лекции пришло больше десятка откликов о психоанализе — и ни одного о Марксе. Я удивился, рассказал Россману, и он ответил: всё очень просто — о марксизме здесь никто не отваживается говорить: хорошее — из-за оккупационных властей, плохое — ввиду русской угрозы. Я, несмотря на Россмана, этому не верю. Скорее всего, это просто отсутствие интереса ко всему политическому. Насколько все было иначе раньше, когда я на своем гейдельбергском семинаре схлестывался с марксистами!

Платон и «тирания разума» — да, как верно Вы это видите! Недавно на экзамене во время докторской защиты, когда кто-то выбрал темой Платона, я спросил: как могло случиться, что в 1933 году у «Де Грюйтера» в Берлине вышла книга под названием «Платон и Гитлер»? — Но то, что Платон однажды, и лишь в зачатке, сделал ошибочно, именно поэтому не может быть повторено, не став при этом неплатоновским. В конце концов, когда дошло до дела, Платон начал свой «террор» с того, что стал обучать Дионисия математике.

Вот это, как мне кажется, и отличает радикально Канта от Маркса. Вы говорите про страсть Маркса к справедливости, которая якобы связывает его с Кантом. Если бы Вы были здесь, мы могли бы начать долгий разговор — и я рассчитывал бы на поддержку месье. Страсть Маркса кажется мне в корне нечистой, изначально несправедливой, питающейся отрицанием, лишенной образа человека, воплощенной ненавистью псевдопророка в духе Иезекииля. Практика этой «справедливости» проявляется, например, в его полемике с Вейтлингом, с Лассалем и многими другими. Я не вижу там ни искры кантовского духа. С Энгельсом обстоит иначе. Здесь бы я с Вами согласился. Знаете ли Вы первый черновик «Коммунистического манифеста», сделанный Энгельсом? Марксова редактура вычеркнула все гуманные места, сделав текст пропагандистски однозначным и несравненно более действенным. Я не могу рассматривать его иначе, как «злого» человека. Правильно его понял Ленин, а не немецкие социал-демократы. Впрочем, Вы можете привести немало мест у Маркса в пользу своей благожелательной оценки. Но и там мне по большей части подозрителен уже сам тон.

Итак, месье читает лекции. Вы писали, что он приступил к ним с радостью. По-прежнему ли так обстоит? Его обещанная фотография пока не пришла. Я все еще так мало о нем знаю. Но думаю о нем как о союзнике.

<..> По-прежнему надеемся на Ваш визит вместе с месье летом!

Ничего не поделаешь. Снова приходится жить с сознанием: все, что составляет наш мир, может быть стерто в течение месяца. И все же по-настоящему я в это не верю. В пределах того, что вообще можно делать, ничего не меняется — как бы ни пошли дела.

Сердечнейшие приветы, наилучшие пожелания в новом году. Оставайтесь оба бодры и умны и продолжайте любить людей — несмотря ни на что!

Ваш Карл Ясперс

Когда в середине февраля 1951 года в Базель пришел экземпляр первого издания «Истоков тоталитаризма» на английском, Ясперс с воодушевлением принялся за чтение. Ханна Арендт пыталась, прослеживая три взаимосвязанных исторических явления — антисемитизм, империализм и тоталитаризм, — понять, почему Европа в итоге оказалась разрушенным и разделенным континентом и по-прежнему балансирует на грани катастрофы. Глядя на изображенную ею, лишенную иллюзий картину, Ясперс, при всем восхищении ходом ее мысли, почти с оттенком отчаяния замечает: «Не слишком ли явно исчезновение Яхве?». Пораженная этим замечанием, Арендт откровенно отвечает, из какой перспективы она смотрит на историю: «Я лично кое-как справляюсь (и, по правде говоря, скорее справляюсь, чем нет) благодаря своего рода (детскому? — потому что никогда не подвергавшемуся сомнению) доверию к Богу (в отличие от веры, которая ведь всегда верит, что знает, и потому впадает в сомнения и парадоксы)».

Возможно, не случайно именно в это время Ясперс находит среди своих бумаг письмо Арендт, перекидывающее мост на четверть века назад. В 1926 году двадцатилетняя студентка после семинара по Шеллингу о его «Философии мифологии и откровения» писала: «Я понимаю историю лишь исходя из той почвы, на которой стою сама. Мое абсолютное сознание пытается вступить в коммуникацию с абсолютным сознанием, которое, так сказать, стоит за дошедшим до нас произведением. Это означало бы: я пытаюсь истолковать историю, понять то, что в ней высказывается, исходя из того, что я уже знаю по своему опыту. То, что мне в этом смысле понятно, я усваиваю; то, что нет, — отталкиваю. Если я правильно поняла Ваши рассуждения, то у меня возникает следующий вопрос: как, исходя из такого понимания интерпретации истории, возможно узнать из нее нечто новое?». Тогда Ясперс пометил на полях письма: «не истолковывать, а коммуницировать».

Однажды он лаконично охарактеризовал их общение словами Ницше: «Истина начинается вдвоем». Действительно, их переписка стала именно таким форумом совместного размышления об истории, смысл которой нередко оставался темным. Некоторое утешение — пытаться прояснить ее связи в совместном разговоре. При этом и Арендт, и Ясперс вдохновлялись возможным смыслом, который Кант придавал часто противоречивому и формируемому насилием ходу мировой истории — если он в конечном счете ведет к большей свободе. В своей речи «Карл Ясперс — гражданин мира» Арендт особенно подчеркивает космополитичность его мышления, сущность которого — в разговоре между людьми. Ее формулировка подтверждает ту помету, которую Ясперс сделал на полях ее письма за три десятилетия до того: «Связь между людьми субъективно есть „воля к безграничной коммуникации“, а объективно — факт