Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

Для Ясперса библейский мир мифологического высказывания, говоря упрощенно, представлял собой неисчерпаемый резервуар философских шифров, который никоим образом не подлежит просветительскому «одомашниванию» посредством критической «демифологизации». Напротив, иудео-христианский мир, наряду с другими шифрами трансценденции, сообщает каждому человеку личные импульсы. Соответственно, в написанной в соавторстве книге «Вопрос демифологизации» он подчеркивал: «Если протестантская форма библейской веры должна сохраняться — не ради протестантизма, а ради свободы, — то обнаруживается двойственный аспект: в протестантизме редукция мифического, иконоборческий характер, аскетизм культовой стороны жизни, отказ от праздничности во всех жизненных фазах означают серьезнейшее ослабление его воздействия на массы. Величие протестантизма, готовность обходиться без образов, надежность основания в трансценденции, сдержанная строгость в глубине — все это действительно есть лишь в отдельных личностях».

Это была формула, которая, несмотря на различие в оценке мифологических элементов в Библии, объединяла обоих ольденбуржцев. Ясперс и Бультман по-разному заново возрождали протестантизм в теологии и философии. Общим для них было требование к отдельному человеку — решиться на риск веры.

<1953>

Дорогой господин Бультман,

я посылаю Вам одну лекцию, хотя в ней и подверг Ваши теологические усилия нападкам в форме, которая Вам самому и другим теологам, возможно, покажется недопустимой. Я, разумеется, не компетентен в отношении решающих вопросов теологии ортодоксальных христиан, о которых я здесь видимым образом говорю — и все же не говорю. Я подхожу извне и как наблюдатель, целиком вовлекаясь лишь там, где идет философский разговор. И поскольку у Вас во многих отношениях идет разговор философский и Вы придерживаетесь определенного понимания философии, которое представляется мне гибельным для самой философии, я и написал это.

Пожалуйста, поверьте, что в моей полемике действует следующий принцип: персональная критика свидетельствует о величайшем уважении. Сам я крайне редко пускаюсь в такую полемику.

Внешним поводом послужило предложение швейцарских либеральных теологов. Вышло то, что уже лежало готовым.

Следует ли Вам принимать близко к сердцу сказанное мною? Отчасти зная Вас, я так не думаю, и надеюсь, что Вы так и не воспримете. Мое уважение к Вашему исследовательскому труду, моя личная симпатия к Вам и общность с Вами как земляком — все это отчасти и вызвало тот духовный гнев, в который меня издавна приводит Ваша теология.

Возможно, мои заблуждения не меньше тех, что я, как мне кажется, вижу в Ваших теологических высказываниях. И все же правильно — высказывать то, в чем убежден. Речь уже не о науке, а о философском борении, которое стремится взглянуть в лицо самой истине.

С сердечным приветом,

Ваш Карл Ясперс

Хотя Ясперс еще не видел второго мужа Ханны Арендт, по ее рассказам он уже имел представление о Генрихе Блюхере как о мыслителе духовно родственного склада. Когда Арендт записала для своего учителя некоторые идеи, возникшие у ее мужа по поводу философии Ясперса, тот в 1950 году написал Блюхеру: «Вы в самой глубине поняли мою интенцию <..>. С человеком, который так понимает эту работу, я сразу ощущаю внутреннюю связь».

Вероятно, эта симпатия была связана и с тем, что Блюхер также был философом-самоучкой: благодаря своим впечатляющим лекциям он получил место в известном Бард-колледже, где разработал прежде всего обширный вводный курс западной философии. Генрих Блюхер, как и Ясперс, являл собой редкий пример альтернативы «профессорской философии» — именно потому, что и ему удалось нетрадиционным способом войти в академическую систему.

Когда Арендт после долгого путешествия — через Грецию и Израиль — в ноябре 1955 года приехала в Базель и остановилась там на неделю с лишним, она с восторгом писала мужу в Нью-Йорк: «Я стремительно прихожу в себя после ужасов Израиля; так стремительно — благодаря неизменной радостной ясности рядом с Ясперсами, — что уже начинаю себя за это упрекать. <..> Они оба так очаровательно и в простоте хороши, что и не описать». После ее отъезда Ясперс написал нижеследующее письмо Блюхеру, тем самым как бы включая его в круг «независимых мыслителей». В свою очередь Блюхер поделился с Арендт, когда она прибыла в следующий пункт своего европейского турне: «Похоже, в Базеле у вас было по-настоящему хорошо. Ясперс написал мне длинное, очень теплое письмо, полное признаний в любви к тебе. Ты им доставила настоящую радость».

Базель, 13 ноября 1955

Дорогой господин Блюхер!

Вчера Ханна уехала. Это были чудесные дни: среди нас троих царило необыкновенное взаимопонимание, как прежде и даже сильнее. Как и в прошлые разы, мы словно ощущали Ваше присутствие. Не то чтобы Ханна говорила о Вас — она, по-видимому, этого не может. Но на вопросы все же сообщала столько зримого о Вашей жизни и деятельности в Нью-Йорке и в Барде, что у меня сложилось представление. И сквозь все это я, при всей разности наших жизненных путей и дарований (у меня, например, ужасная память, у Вас — фантастическая), мне кажется, ощущаю с Вами своеобразное родство — в кругу независимых, при всей своей радикальности в целом все же консервативных умов; в склонности к подлинной субстанции Просвещения XVIII века; в методе — посредством примера великих личностей показывать молодым, в чем тут, собственно, суть. Я думаю, что Вы еще приедете в Европу вместе с Ханной. Ваши доводы, почему Вы до сих пор этого не делаете, убедительны лишь наполовину. Если у Вас будет саббатикал[58], они, думаю, сами собой отпадут. Правда, Берлин все еще останется несвободен и недоступен для Вас (кроме Западного Берлина).

Германия Вас не порадует. Но мне кажется, что Вы сможете встретить там отдельных замечательных людей. А уж Европа предлагает еще больше, чем Германия. Для нас было бы большой радостью, если бы Вы решились на такой приезд. Мне очень хотелось бы познакомиться с Вами лично, а не только так, как до сих пор, — хотя и это уже было очень радостно. И хотелось бы вместе с Вами еще раз прояснить для себя, что именно значимо для нас в немецком начале, из которого мы вышли и к которому в конечном счете отчасти принадлежим.

Ханна, как всегда, была бодрая, озорная, полностью вовлеченная в разговор, внимательная к другим. Она оживила наш дом. Даже Эрна, наша славная служанка, была счастлива. Она до сих пор сияет, когда говорит о «фрау доктор».

Книга Ханны, надеюсь, станет событием в Германии. А если