Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

Всего Вам доброго. С сердечным приветом также от моей жены,

Ваш Карл Ясперс

К пятидесятилетию Ханны Арендт Ясперс во время ее поездки по Европе написал ей замечательное признание в любви, которое было для нее сюрпризом и пришло заказным письмом в воскресенье 14 октября 1956 года: «Вы принадлежите к числу тех людей, которых я считаю огромной удачей своей жизни. Какую жизнь Вы прожили! Она и дарована Вам, и завоевана Вами благодаря той стойкости, которая сумела справиться с бедствиями, с этим обычно приходящим извне и изматывающим нас ужасом, — завоевана благодаря удивительной силе благородных побуждений, которая превращала в смысловые узлы Вашего существа даже чреватую для Вас самой мягкость, даже Вашу опасную неустойчивость, когда Вас „несет не туда“».

Вскоре Арендт приехала в Базель. А после ее отъезда снова разразились те самые «бедствия», о которых говорилось в этом письме. 5 ноября 1956 года советские войска установили в Венгрии лояльное им правительство, силой подавив мирную революцию. Арендт в ужасе писала из Мюнстера: «Теперь все обернулось так плохо, как Вы и опасались, — и, пожалуй, еще хуже. Потому что теперь, в сущности, разрушено все, что в послевоенном мире было с таким трудом и так неустойчиво выстроено». Ясперс отвечал: «Как хорошо было бы, если бы Вы еще были здесь — для наших ежедневных разговоров! Мы бы говорили и молчали о Венгрии. Я не мог себе представить, что народ в наши дни еще на такое способен. Ужасно, что приходится лишь наблюдать. Помочь Венгрии можно только военным путем, но это почти наверняка означало бы мировую войну. Поэтому мы видим то, что видим. Но эта венгерская борьба — нечто такое, о чем Кант сказал бы: „Это не забудется“. Это будет иметь последствия».

Летом 1957 года Арендт, осмысляя венгерскую революцию и ее подавление, готовит для американского журнала статью о советском тоталитаризме. Ясперс же пишет предисловие к международному изданию «Белой книги», где Мелвин Ласки собрал документы, чтобы на контрасте событий показать спонтанность свободы и тоталитарное насилие: «Отчетливо видна общая линия: как поднимаются силы — спонтанно, повсеместно, — как они встречаются и начинают действовать сообща, как день ото дня это возмущение против тирании растет, набирается мужества, усиливается, и как это движение, исход которого еще не был предрешен, эта величественная борьба народа за свою политическую конституцию свободы, затем была прервана иностранным вторжением. Видно, как подлинно революционное движение, еще само находящееся в становлении, было затем насильственно подавлено холодно рассчитанной силой чужого государства, благодаря его однозначной воле». Когда Ясперс позднее прочитал более аналитичную статью Арендт, развивавшую важные положения ее книги о тоталитаризме, он с воодушевлением написал ей следующее письмо.

Базель, 23 ноября 1957

Дорогая Ханна!

<..> Вашу статью — сердечное за нее спасибо! — я прочел с величайшим интересом. О том, что она блестяща в литературном отношении, нечего и говорить. Прекрасно то, что Вы говорите о венгерском «событии», и как Вы это говорите. Я откликаюсь на нее и потому, что несколько недель назад написал предисловие к подготовленному Ласки сборнику документации (для немецкого издания). То, что Вы об этом говорите, мне нравится больше, чем то, что сделал я. Но в главном мы сходимся. Вы были у нас, когда все это началось. Характерно, как мы все трое были тогда захвачены происходящим: Вы ликовали, Гертруда была подавлена, потому что дело не могло увенчаться успехом, и она видела лишь страдания венгров (точно так же, как она в первый же миг отреагировала 20 июля 1944 года: «Такого нельзя делать, если это не удастся», — потому что думала о последствиях: преследованиях и убийствах), а я потрясен тем, что произошло считавшееся невозможным, с надеждой, что всё еще может быть удастся, но без той «сердечной теплоты», которая у Вас обеих проявлялась в разных направлениях — «комплементарно». Или память меня обманывает?

По существу в Вашей статье мне понравилось, что своего прежнего, проясняющего тезиса Вы придерживаетесь не догматически, а в правде факта: принцип тотального господства принуждает всякого, кто под него подпадает, к действиям, ему соответствующим. Если он находчив в поиске таких действий — как сейчас Хрущёв, будь то инстинктивно или в силу понимания, — он возьмет верх, потому что принцип продуцируется им заново. Вы спрашиваете: откуда же тогда власть, если это ни полиция, ни армия? Ваш ответ — новое изобретение всеобщего шпионажа внутри «товариществ» под руководством жесточайшей партийной идеологии — поразителен. Я вижу это еще не вполне ясно, скорее как загадку: где привод той реальной силы, которая держит этот аппарат. Убедительна Ваша перспектива: возможно всё, в том числе и внезапный драматический крах. Может ли этот, впервые всесторонне и во всей последовательности своей конструкции показанный в Вашем большом труде тоталитарный принцип функционировать без диктатора (или так, что и его возможно сменить) и без диктатуры коллектива, который, напротив, постоянно сам очищает и восполняет себя? Старые средства политики (Макиавелли), несомненно, и сегодня в России столь же в ходу, как и прежде, но, если Вы правы, играют подчиненную роль. Это призрачный процесс — как если бы некий принцип жил сам по себе и всех, включая очередного диктатора, превращал лишь в своих функционеров. <..> И, наконец, я нахожу великолепным, что Вы эту тайну не демонизируете, но и не растворяете в рациональной прозрачности, а все время удерживаете ев в круге рационально постижимого и фактического; и в конце концов допускаете возможность, что она взорвется, к несчастью человечества, или же сама собой распадется в ничто, тем самым вновь открыв людям свободный путь. В Вашей статье недогматичность была для меня ощутимее, чем в Вашей книге (где Вы, возможно, то и дело оказываетесь на грани догматизации). <..>

Ваше «личное» замечание о моей роли в Вашей жизни, о которой Вы уже говорили мне раньше, я прочел с радостью. Не действует ли и здесь, хотя и в ином смысле, некий «принцип»? В личном — нечто большее, чем индивидуальное, частное? И мы ему служим или благодаря ему мы есть, — но не как функция аппарата, а как воплощение того, что мы вместе с Кантом называем разумом? Тем разумом, который позволяет нам оставаться исторически субстанциональными?

Сердечный привет от Гертруды

и Вашего Карла Ясперса

Передайте привет Генриху. Когда я думаю о нем, то думаю и о его близости к Канту и о его фразе: Германия его больше не