Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

что человек — это обреченное на выстраивание отношений существо, не способное не вступать в отношения, — прежде чем пытаться выстроить лучшие отношения с богами и природой, должен позаботиться о создании гуманных межличностных отношений. А этого, по Сократу, можно добиться лишь в том случае, если человек устанавливает приемлемое и плодотворное отношение к самому себе, к своей душе. Именно душа ответственна за все то, что интересовало Сократа и о чем он говорил: истина, справедливость, любовь, дружба, мужество и так далее. Это были еще отнюдь не платоновские идеи, которые можно видеть и постигать „умственным взором“; это, скорее, принципы, которых никогда нельзя достичь и даже точно определить. И все же, если упустить их из виду и действовать без оглядки на них, будет утрачено все, что делает жизнь достойной жизни. Радикально скептичный Сократ не проповедовал этих вещей и не учил им — он не верил, что кто-либо может им „выучиться“; но в разговорах с афинянами он призывал к тому, чтобы их пробовали совместно практиковать. В стремлении к истине можно практиковать истину, пытаясь доказать истинность отдельных суждений. Это нелегко и всегда опасно. Исследование истины полиса и его отказ прекратить поверять все истиной стоили Сократу жизни. То же — со справедливостью, то же — со свободой. И то же — с тем, что Сократ называл „божественными делами“. Они всегда будут вне вашей досягаемости, человеческой досягаемости. Но, следуя за ними, человек становится способен подниматься, можно сказать, все выше, то есть развиваются его этические способности. И тогда внезапно, необъяснимым образом, в мире становится больше справедливости (а ее никогда не бывает достаточно), немного больше свободы (и ее никогда не бывает достаточно), немного больше истины (и ее тоже никогда не бывает достаточно). Это не боги, это мирские сущности, которые мы сами должны вносить в мир, но они обладают необъяснимой силой помогать нам, если мы держим их в поле зрения».

Базель, 31 июля 1961

Дорогой Генрих Блюхер!

Ты не сможешь прочесть мой почерк. Гертруда перепишет это письмо.

С тех пор как вы уехали, во мне продолжает звучать то, что между нами было само собой разумеющимся, но встречается столь редко: встреча без условностей, на общей почве, которую не так просто назвать по имени. Если назвать ее Берлином или Ольденбургом, чем-то немецким, европейским, западным, это многое скажет о происхождении и даст отсылку к чему-то неутрачиваемому, но будет недостаточным. Есть более глубокое, более прочное основание. Оно делает возможным говорить друг другу, не опасаясь существенных «недоразумений», всё — хоть свежо, как подсказывает момент, хоть устало, когда он не дает такой возможности. Мы были, конечно, неплохо подготовлены и нашли то, чего ожидали. И теперь, думаю, мы уже в личном присутствии вновь почувствовали ту старую почву, на которой можно строить и ощущать себя дома среди мирового водоворота. Это впечатлило меня тем более, что наш жизненный опыт, наш путь и наше дело были столь различны. Это различие — счастье, если в нем все же говорит та общность, которая присутствовала с самого начала. Встреться мы в молодости, мы, вероятно, схлестнулись бы гораздо яростнее, чем это произошло бы теперь, выдавайся нам чаще возможность поговорить. Я вспомнил друга моей молодости Фрица цур Лое, умершего в 1916 году: с ним я спорил до хрипоты, и при этом мы оба знали — разрыв совершен-но исключен, потому что после вспышки человек приходит в себя, мы снова слушаем друг друга. Дружба лишь крепнет, потому что ни один не хочет вести другого, но считает, что нечто ведет нас обоих, и доверяет этому. Конечно, сейчас между нами все было далеко не так бурно — разве что как возможность. Напротив, между нами — тобой, зрелым и опытным, и мной, уже почти патриархом, — все протекало очень спокойно. Могли лишь всплывать воспоминания о возможностях, которые не вернуть.

Твое педагогическое предприятие по своему замыслу и содержанию произвело на меня сильное впечатление, хотя за такое короткое время я смог узнать о нем не много. Оно представилось мне одновременно консервативным и современным: консервативным — потому что опирается на вековечно великое, с целью углубления образования, а не его разрушения; современным — потому что, исходя из предпосылок нашего общества и не будучи скован рамками мира академического образования, ты обращаешься к человеку как таковому, чтобы удовлетворить потребность, присущую многим, быть может, большинству, — дать росткам прорасти в соприкосновении с великими, мотивирующими, потрясающими душу и приносящими счастье проявлениями великих мыслящих, творящих и созидающих людей. Можно (вопреки всем сомнениям момента) надеяться, что в нашем, пока еще губительном техническом мире человек — некоторые люди — в конце концов придут к самоосознанию, самоутверждению и овладению последствиями техники; ибо каждый человек, как Ханна не раз прекрасно и проникновенно говорила, есть новое начало. В твоем начинании ты стремишься к тому, чтобы молодые люди рано знакомились с великими воззрениями и чтобы существенное для них не погибало в массе несущественного. Молодежь ведь окрыляется, когда ощущает вызовы и видит учителя, который очевидно не вводит их в заблуждение. А ты всю жизнь старался отбирать самый благородный материал на свой страх и риск, и это вкупе с твоим реальным жизненным опытом дает тебе возможность благотворно воздействовать на молодых людей. Что из этого выйдет — не в нашей власти.

<..>

На этом кончаю! Сердечный привет,

твой Карл Ясперс

Летом 1962 года в статье «Правильно ли нас информируют?» Ясперс проницательно ставит вопрос: «Хотя многообразие того, как нас информируют, не поддается обзору, узнаём ли мы на самом деле то, что должны знать, — а именно факты, представления и мысли, имеющие решающее значение для ориентации в нашей ситуации и для формирования нашей воли?». Главную опасность он видит в политически направленной цензуре, которая распространяется и на Западе. Его текст недвусмысленно провозглашает: «В свободном мире действует правило: бороться даже с самыми зачатками цензуры». Несколько месяцев спустя «дело „Шпигеля“» со всей наглядностью показало, насколько обоснованны были опасения Ясперса. Правительство воспользовалось критической статьей о недостаточной вооруженности НАТО, вышедшей под заголовком «Ограниченно обороноспособны?», как поводом для того, чтобы арестовать Рудольфа Аугштайна и других ответственных редакторов и выдвинуть против них обвинение в «государственной измене».

Экзистенциальный философ возмущен и спрашивает близкого ему журналиста Дольфа Штернбергера, работавшего в фельетонном отделе более консервативной F.A.Z. («Франкфуртер альгемайне цайтунг»), не «отстранили» ли его. Ответ последовал незамедлительно: «В прошлый понедельник я написал передовицу („Побочные явления“ —