Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

Хотя для Ясперса именно «Дер Шпигель» оказался единственным печатным органом, осмелившимся обнажить существующие проблемы, еженедельник все же вызывает у него стойкое раздражение. Он откровенно пишет Штернбергеру: «Я ненавижу „Шпигель“, их вульгарный стиль, сам язык, пропитанный каким-то грибком, злобой, овладевшей всеми редакторами и воздействующей даже на стиль читательских писем». И в то же время констатирует: «С разгромом „Шпигеля“ будет уничтожено единственное немецкое массовое издание, которое по своему эффекту — несмотря на всю эту вульгарщину — работает на то, чтобы было больше правды». Несколько лет спустя в книге «Куда движется ФРГ?» Ясперс уже будет хвалить Рудольфа Аугштайна и его «Шпигель» как независимую журналистскую инстанцию. Но в 1962 году он еще очень далек от идеализации, хотя и понимает необходимость расследовательской журналистики.

«Дело „Шпигеля“» стало той пограничной ситуацией, которая показала, насколько важно дело свободной журналистики — как средство предупреждения государственного произвола и как защита свободного обмена мнениями, этого отличительного признака Западного мира, особенно перед лицом тоталитарного социалистического блока. Просьба, с которой Ясперс в конце нижеследующего письма обращается к Штернбергеру, — напечатать в F.A.Z. статью «Правильно ли нас информируют?» — была встречена без особой готовности, так что текст впоследствии был опубликован в более академически ориентированном журнале «Университас».

Базель, 6 ноября 1962

Дорогой господин Штернбергер!

Позвольте мне, по праву нашей давней связи, написать Вам частное политическое письмо. Вы находитесь внутри газетной жизни и видите внутреннюю борьбу в редакциях, о которой я ничего не знаю. Кроме того, Вы располагаете сведениями, которые мне недоступны. «Дело „Шпигеля“» волнует меня до такой степени, что мне хочется сказать об этом несколько слов хотя бы Вам, так сказать, излить душу.

В положении всего мира произошел, кажется, некий сдвиг. Как будто весь земной шар оказался во власти какой-то неясной взаимосвязи. Отдельные решения видны отчетливо. Но траектория в целом представляется мне совершенно неочевидной, богатой возможностями и в то же время угрожающей по своим роковым последствиям более, чем когда-либо.

И вот в этой ситуации мы сталкиваемся с «делом „Шпигеля“», и по нему становится видно, что представляет собой наше государство и само наше духовное существование. В FAZ мне очень недостает внутренне взволнованного, духовно напряженного осмысления происходящего. Лишь Дешан, которого я наряду с Вами по политическим вопросам читаю охотнее всего, высказался впечатляюще. В остальном нас заваливают новостями, а вдобавок еще и читательскими письмами, среди которых некоторые все-таки высказывают кое-что из того, чему редакции, пожалуй, не следовало бы позволять бесследно кануть. Вы до сих пор не сказали ни слова. Вас отстранили? В первый день FAZ молчала. На второй день слово взял Рапп. Его высказывание показалось мне жалким, совершенно не соответствующим серьезности положения: все в той же типичной старой манере, дескать государственная измена — тяжкое преступление, а свободе печати ничто не угрожает, — успокоительно с самого начала, тогда как я ожидал крика ужаса. Не можете ли Вы как-то расшевелить редакцию? Столько умных людей! Ведь сейчас это уже всерьез касается нашего кровного дела. Если «дело „Шпигеля“» не приведет быстро к духовно мощной и способной подняться над происходящим реакции немецкой прессы, то, мне кажется, нетрудно предвидеть, что духовный климат в Федеративной Республике медленно, почти незаметно начнет меняться. Люди станут бояться говорить открыто, проникнутся благоговением перед государством, перестанут работать над построением подлинной демократии и, сами того не сознавая, окажутся под властью скрытого террора.

Позвольте мне в сырой форме этого диктуемого письма повторить несколько соображений, пришедших мне в голову в первые же дни, пусть даже для Вас они окажутся очевидны. При этом прошу извинить меня за то, что я диктую, а не пишу сам. <..>

С сердечным приветом,

Ваш Карл Ясперс

Приписка от 8 ноября

Дорогой господин Штернбергер!

К письму, продиктованному позавчера, добавлю еще одно замечание. Эти два дня снова принесли новости:

<..> Статья под псевдонимом G-U в F.A.Z., хотя и благоразумна, но ситуации не соответствует.

«Лишь очень немногие в этой стране не хотят, чтобы государственная измена преследовалась и каралась так, как того требует закон» — какая наивность! Да что, собственно, такое государственная измена? Это вовсе не само собой разумеется. Один министр сказал, что, по его мнению, следовало бы уголовно преследовать за государственную измену всякого, кто публично выступает за признание линии Одер — Нейсе[62].

Очень хороша формулировка: в еще не решенное судебное дело вмешиваются не те, кто хочет, чтобы была соблюдена правовая форма, а канцлер, заранее выносящий приговор, будто «Шпигель» пытался заработать деньги с помощью государственной измены. Очень верно, но это все второстепенно.

Я ненавижу «Шпигель», их вульгарный стиль, сам язык, пропитанный каким-то грибком, злобой, овладевшей редакторами и воздействующей даже на стиль читательских писем. Однажды я вежливо отказался дать интервью «Шпигелю». С такими людьми я лично не хочу иметь ничего общего. Штраус, Ульбрихт и многие знаменитости решили для себя иначе. Но этот мой отказ тут вообще не играет никакой роли. Потому что для меня несомненно следующее:

1) «Шпигель» имеет большие заслуги в деле информирования и разоблачений (а также потому, что внушает страх всем, кто ступил на путь коррупции), каковы бы ни были при этом мотивы самого издания — сенсация, тщеславие или стремление побольше заработать.

2) Требуя максимальной публичности, информации, разоблачения коррупции, мы вовсе не отождествляем себя со «Шпигелем».

3) С разгромом «Шпигеля» будет уничтожено единственное немецкое массовое издание, которое фактически (несмотря на всю свою вульгарность) работало на то, чтобы было больше правды.

4) С его уничтожением случится нечто куда большее, чем просто конец «Шпигеля». В статье под псевдонимом говорится: «Беспокойство возрастет…». Я добавляю: возрастет страх сказать что-либо. Каждый будет жить под дамокловым мечом «государственной измены». Люди будут покорно и благочестиво преданы государству, которое, как нетрудно увидеть и показать, еще мало чего стоит. Будет уничтожена сама возможность того, что оно станет лучше.

Я действительно живу в величайшей тревоге — и это вдобавок к нынешней обстановке в мире.

Еще раз сердечный привет,

с неизменной верностью памятуя о Вас,

Ваш Карл Ясперс

Снова, уже в поздние годы жизни, Карл Ясперс получает весть из круга, связанного с