Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс
Так оно и есть. Хотя Блох в своем философском энтузиазме, впечатляюще проявившемся в его opus magnum «Принцип надежды», выказывал столь же глубокую укорененность в иудео-христианской традиции, как и Ясперс в своем творчестве, его занимало не моральное, а прежде всего эсхатологическое измерение религиозного мышления. Ясперсу же идея наступления нового царства, за которое Блох боролся уже в 1918 году в книге «О духе утопии», казалась слишком посюсторонне-заземленной, тем более что она находила теоретическую опору в марксизме. У Блоха, с его стороны, не встречало понимания то, что Ясперс подчеркивает момент неудачи, «крушения» человеческого существования. С некоторой дистанцированностью он цитирует из «Философии»: «Стать подлинным, чтобы пережить настоящее крушение — предельная возможность для временного существования».
Напротив, Ясперс испытывал немалую радость, намекая Блоху на то грандиозное крушение, которое тот пережил с 1949 года в качестве профессора философии в Лейпциге. После обнадеживающего начала в 1950-е годы он оказывался там во все большей изоляции, так что после возведения стены воспользовался поездкой в Байройт, чтобы остаться на Западе, где Вальтер Йенс[63] смог предложить ему новую площадку в Тюбингене. Для Ясперса судьба Блоха была, несомненно, наглядным доказательством того, насколько оправдано глубокое недоверие к так называемым «народным демократиям» и в какой мере философы, действовавшие из лучших побуждений, должны были поставить себе в упрек, что на протяжении многих лет интеллектуально служили неправому делу.
То, что Блох в письмах вспоминал его как пацифиста, Ясперс решительно отвергал. Тем не менее он — как и в случае с Дьёрдем Лукачем — составил для него психиатрическое заключение, благодаря которому тот был освобожден от воинской службы. Первая жена Блоха с благодарностью писала тогда Ясперсу, что «духовная история ближайших столетий <благодаря ему>, вероятно, была спасена от утраты своего мировоззренческого облика».
Спустя полвека тон, с которым Ясперс вспоминает о гейдельбергских годах в кружке Вебера, носит местами снисходительную окраску. Характерен бытовавший тогда анекдот, который он приводит: «Как зовут четырех евангелистов? Ответ: Матфей, Марк, Лукач и Блох». В письмах Эрнста Блоха к третьим лицам также встречаются полемические ноты. В 1948 году после возвращения из американской эмиграции он иронически пишет о «глубокомысленном Ясперсе» и говорит о «всемирно известной трескотне à la Ясперс», словно предвосхищая критику Ясперса у Адорно из написанного позднее «Жаргона подлинности».
И все же, несмотря на полемику, между Блохом и Ясперсом ощущается нечто родственное, коренящееся в их общей направленности на религиозное глубинное измерение философствования, которое со времен Кьеркегора находится в противоречии с буржуазной благопристойностью. Поэтому неудивительно, что впоследствии студенческое движение нашло одного из своих важнейших сторонников не только в утописте Эрнсте Блохе, но и — по крайней мере во время дискуссий о чрезвычайных законах — искало морального защитника в Ясперсе.
Базель, 19 апреля 1963
Дорогой господин Блох,
для меня было приятной неожиданностью получить от Вас весточку. Я живо вспоминаю время Вашего пребывания в Гейдельберге. Вы были «гностиком» (о марксизме тогда еще не было и речи), но свободным от жестких установок, полным остроумных находок, человеком с теплой атмосферой вокруг себя, честным и enfant terrible. Ласк тогда шутил: как зовут четырех евангелистов? Ответ: Матфей, Марк, Лукач и Блох. Вас интересовало все, в том числе и психиатрия.
На одном из собраний в начале войны (помните? у Ледерера[64]) Лукач сделал гностический доклад. В конце воцарилось несколько неловкое молчание. Тогда Вы торжественно взяли слово: «Только что произошло событие — мировой дух прошел через эту комнату».
Мою позицию 1914 года Вы вспоминаете лишь наполовину правильно. Войну я считал большим несчастьем. Я нигде не разделял тогдашнего энтузиазма; но формулировка, будто я был против войны, неверна. Для меня это «против» было бы смехотворным. Война была. Можно было размышлять о том, откуда она взялась, а также о том, что можно сделать, чтобы предотвратить опасность новой войны в будущем. Больше тогда — и, по моему мнению, и сегодня — сделать невозможно.
Но в 1914 году война была, и мое желание и моя надежда состояли в том, чтобы Германия ее выиграла — или, во всяком случае, чтобы она как можно скорее закончилась без победителей и побежденных. Я вспоминаю разговор в скором поезде на Берлин в начале августа 1915 года (на видимом пике немецкого могущества, которое в действительности, однако, уже после поворота на Марне 1914 года было радикально поставлено под вопрос): я отстаивал перед одним знаменитым профессором мнение — немедленное предложение мира, возвращение всех завоеваний, ни одного квадратного метра аннексии, никаких военных контрибуций, признание ошибки европейской гражданской войны. Ответ, впрочем, достойного человека: но мы ведь никогда снова не отдадим польский четырехугольник крепостей[65], что Вы в самом деле! Впрочем, не буду углубляться в подобные рассказы.
Боюсь, что нам обоим, теперь уже старикам, было бы трудно говорить друг с другом предметно и всерьез. Я не ощущаю Вас по-настоящему противником, потому что не вижу, чему бы мне противостоять, когда в Ваших сочинениях — которые, впрочем, знакомы мне в очень малой мере — я вижу неперевариваемую моим слабым умом пеструю мешанину, находя удовольствие в остроумных аспектах и наитиях, но вскоре прекращая чтение, поскольку, к сожалению, могу читать лишь немного и вынужден ограничивать себя в этом.
Теперь я вижу, как Вы, обличитель — впрочем, действительно весьма несовершенного — политического порядка свободного Запада, выбрали состояние свободы этого мира условием собственного существования и тем самым фактически выносите приговор.
В этом странном мире мы можем, имея достаточно юмора, радоваться жизни друг друга, если только другой не стоит на службе тоталитарной власти, которая хочет нас уничтожить. Только что я поблагодарил руководителя гейдельбергского округа за его поздравление: тогда он был функционером тех бестий, с которыми, поскольку они обладали властью, нельзя было обращаться как с людьми, а только хитростью и обманом — исключительно как с бестиями; ныне же, поскольку они бессильны, можно встречать их дружелюбно, открыто, по-человечески. Вы никогда не были при власти в этом смысле, но добровольно поставили себя на службу одному из таких «государств».
Сердечно желаю Вам всего доброго,
старый
Карл Ясперс
Терапевтический импульс: письмо к Альберту Швейцеру