Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

Базель, 7 января 1964

Дорогой господин Хоххут!

Шлю ответные сердечные поздравления с Новым годом.

Оставшийся позади год был для Вас временем особенно важным, волнующим, столь же счастливым, сколь и разочаровывающим, но прежде всего необычайно богатым опытом. Думаю, Вы вынесли из него мощные импульсы для собственных задач и планов на будущее. Ваш успех — духовное деяние, последствия которого уже невозможно затушевать, — был вполне заслужен. Что он означает для Вас самого и что Вы сумеете построить на его фундаменте, знаете или предчувствуете только Вы один. От всего сердца желаю Вам дальнейшего восхождения. Вы не тот, кто даст ввести себя в заблуждение.

Если у Вас будет охота побеседовать в Базеле со мной и моей женой, прошу лишь условиться по телефону; предпочтительнее всего — на какое-нибудь послеобеденное время, лучше всего на половину шестого. Но при том, насколько Вы теперь востребованы, я со своей стороны никоим образом не хотел бы Вас этим стеснять.

С дружеским приветом,

Ваш

Карл Ясперс

Журналист Гюнтер Гаус в конце своей телевизионной беседы с Ханной Арендт задает ей следующий вопрос: «Вы связаны с Карлом Ясперсом, Вашим бывшим учителем, особым образом — как партнеры в непрерывном диалоге. Как Вам видится, в чем профессор Ясперс повлиял на Вас сильнее всего?» Ее ответ звучит почти как гимн и концентрирует в себе весь опыт, начиная с ее студенческих лет в Гейдельберге и затем после Второй мировой войны, когда между ними началась настоящая дружба: «Видите ли, куда бы Ясперс ни приходил и где бы ни говорил, там становится светло. У него есть та открытость, то доверие, та непосредственность разговора, каких я не встречала ни у кого другого. Это поражало меня еще в юности. Кроме того, у него понятие свободы соединяется с идеей разума, что было мне совершенно чуждо, когда я приехала в Гейдельберг. Я ничего об этом не знала, хотя читала Канта. Я, как говорится, увидела этот разум на практике. И если можно так сказать (я выросла без отца), я стала воспитанницей этого разума. Я ни в коем случае не хочу возлагать на него ответственность за себя, но если кому-либо вообще удалось меня вразумить, так это именно ему. И этот диалог теперь, конечно, совсем иной. Это, собственно, и было моим сильнейшим послевоенным переживанием: что такой разговор бывает. Что можно так разговаривать!»

Однажды, шестью годами раньше, когда философу была присуждена Премия мира немецких книготорговцев, она уже публично чествовала Ясперса во франкфуртской Паульскирхе. Тогда Арендт также поместила в центр своих размышлений образ «светлого пространства». Он проходит, по ее словам, «сквозной метафорой» его творчества — «от „прояснения экзистенции“ через „способы объемлющего“, которые „приводятся к ясности“ разумом, вплоть до самого слова „разум“, чья истинность качественно проявляется как „простор и свет“». Иначе говоря, это дух кантовского Просвещения, который живет в Ясперсе вместе с «метафизической потребностью» быть озаренным разумом.

В своем отклике на эту беседу Ясперс почти смущенно отмечает, что он лишь под конец, «совершенно неожиданно» наткнулся на сказанное о нем. Ясперс сопоставляет похвалу Арендт с тем, что было сказано двумя его бывшими гейдельбергскими коллегами — археологом Людвигом Курциусом, другом первых лет его профессорства, и историком Фрицем Эрнстом. Оба были известными учеными гуманистическо-консервативного склада, которые после 1933 года — один в Риме, другой в Гейдельберге — приспособились к режиму. В его суждении, когда он проводит это сравнение, сказывается переезд в Базель, после которого Ясперс более сознательно дистанцировался от академической жизни как сословной формы.

В условиях той свободы, которую он ощущал в Базеле, Ясперс заново определил для себя профессорское служение как редкую и привилегированную возможность высказывать независимые и неудобные суждения. Ханна Арендт, до 1967 года никогда не занимавшая постоянной академической позиции, выступает для него стимулирующим собеседником в «авантюре публичности», сама находясь в центре полемики из-за книги о процессе Эйх-мана, — значительная часть беседы с Гюнтером Гаусом была посвящена именно этому. В письме Ясперса то, что задумывалось как апология репортажа о процессе Эйхмана и разрастется в итоге до похвального слова необычного объема, названо пока «брошюрой». Уже через два месяца он напишет: «Мое сочинение становится книгой — „профессор“, видимо, иначе не может. <..> Не знаю, каким будет целое. В своем энтузиазме я хотел бы воздать тебе должное так, чтобы это производило впечатление и было убедительным. К тому же мне не хотелось бы опозориться в конце жизни».

В действительности «Книга Ханны», носящая также название «О независимом мышлении», останется фрагментом большого размышления[66]. Оно вызвано прежде всего потрясением от новейшей истории. Так, во Введении Ясперс цитирует пассаж из разговора с Гюнтером Гаусом, в котором Арендт рассказывает, как недоверчиво она во время войны воспринимала поначалу сообщения об Освенциме, пока не рассеялись последние сомнения: «Это и был настоящий шок. Раньше говорили себе: ну что ж, у нас есть враги. Это вполне естественно, как же может быть иначе? Но это было нечто совсем другое — как если б на самом деле разверзлась бездна».

Базель, 4 октября 1964

Дорогая Ханна!

Несколько дней назад я получил твою беседу с Гаусом. Ты можешь представить себе, с каким удовлетворением я это читал. Твой портрет удался. Он покоряет. Тот, кто слышит этот разговор и видит тебя, не сможет устоять. Даже твои враги, которые тщетно будут извлекать из него новые доводы против тебя, окажутся сражены наповал. У кого еще есть та непринужденность, на которую ты способна? Твоя спонтанность, мелкие нюансы и импровизации — никто не сможет сказать, что это не до конца искренне. Кто еще способен сегодня так полагаться на себя, как это удалось здесь тебе!

Лишь под конец, совершенно неожиданно, я прочел то, что ты говоришь обо мне или даже мне. Ты делала это много лет назад, а теперь говоришь об этом публично — как ты когда-то увидела и услышала меня и выбрала для себя, чтобы продолжить свое самовоспитание перед лицом того, что могло прийти к тебе, как и ко всем студентам (но чаще всего не приходило), через меня. Ты называешь это — «привести себя к разуму». Только тот, кто знает Канта, понимает, сколько всего заключено в слове «разум».

Эти несколько слов примыкают к твоему франкфуртскому Laudatio. При жизни, уже находясь в публичном пространстве, услышать в нем свидетельства, подтверждающие собственное