Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

существование, — редкое счастье. Похвала и порицание по большей части безразличны. Важно — как и от кого они исходят. Я всякий раз бывал тронут таким подарком и все же немного смущался. Когда-то Эрнст, мой друг, говорил публично с большой сдержанностью, затем Людвиг Курциус — несколько патетично, но убедительно и вместе с тем с честной дистанцией. С тобой иначе. Ты гораздо моложе. Тебе не нужно быть осторожной, как Эрнсту, и ты мне не чужая, как Курциус. И еще: благодаря тебе и для меня, и для современников засвидетельствовано, что мое существование как профессора не было в мире напрасным. А обо всем том, что затем благодаря тебе, твоей личности и твоему труду приросло ко мне, я и говорить не буду.

Твой звонок из Брюсселя стал прекрасным завершением этих прекрасных недель. Теперь ты уже в Чикаго и читаешь о «Критике способности суждения» Канта <..>

Мы с Гертрудой живем спокойно и счастливо, день за днем. У Гертруды совершенно исчезла та депрессивная мрачность, которая была еще во время твоего визита. Она в своем подлинном свободном расположении духа без всякого разлада с собой. Так было всю жизнь — перепады вследствие наследственной предрасположенности, которые, если сравнивать с тем, как это может протекать у других, проявлялись сравнительно мягко, но все же достаточно тяжело. Затем всегда возвращаются хорошие, здоровые времена. Тогда и возрастные недуги не играют большой роли.

Я пытаюсь, без напряжения, в стариковском спокойствии работать над задуманной брошюрой о твоей книге. Заметки накапливаются. Заниматься твоим трудом — окрыляет. Но повторю: я не знаю, на что еще сейчас способен.

Ты не хочешь быть философиней[67]. Поскольку никто из нас не может определить, что такое философия, следует спросить, что, собственно, означает «не быть философиней». Я вспоминаю слова Риккерта, обращенные ко мне: «То, что Вы делаете из Макса Вебера философию, Ваше законное право; но называть его философом — это абсурд».

Мы с Гертрудой сердечно приветствуем вас обоих. Твой Карл

Когда Голо Манн для сборника к 70-летию Ясперса написал его литературный портрет, из Базеля последовала похвала: «Взвешенная, тонко нюансированная характеристика в Ваших сочинениях могла порой вызывать у меня досаду, но здесь это балансирование пришлось мне по душе. Как Вам все-таки снова и снова удается создавать такие маленькие шедевры!». После более продолжительного перерыва в переписке поводом для возобновления контакта стал вопрос о Томасе Манне: Ясперс в нескольких словах попросил у Голо Манна информацию — причем без обычной для него сердечности в формуле приветствия. Тот немедленно ответил, словно угадывая причину этого: «Боюсь, Вы обиделись на меня из-за другого обстоятельства, которое, впрочем, серьезнее. Больше такого не повторится, я теперь буду тщательно этого избегать. Но один раз я все же должен был дать проявиться глубокому различию наших с Вами оценок литературной деятельности одной известной Вам личности».

Что же произошло? Голо Манн опубликовал в «Нойе Рундшау»[68] убийственную рецензию на «Эйхмана в Иерусалиме». Поэтому его попытка смягчить Ясперса оказалась совершенно напрасной: «Вы пишете о Вашей критике Ханны Арендт. „Обида“ кажется мне слишком невинным, домашним выражением. Если мне еще представится возможность, я хотел бы высказаться об этом публично». Почему Ясперс, до тех пор относившийся к ученику с теплотой и на протяжении многих лет с почти отеческой заботой безуспешно приглашавший его в Базель, теперь так резко лишил его своей симпатии? Голо Манн хотел это понять и предложил немедленно приехать в Базель, чтобы прояснить ситуацию и как-то смягчить последствия, все еще полагая, что многолетнее доверие между ним и Ясперсом можно спасти.

Однако в своем письме он просит прежде всего письменного разъяснения, как Ясперс мог допустить, чтобы Арендт превозносила его едва ли не как участника Сопротивления. При всем уважении, которое он испытывает к «стойкости в те тяжкие двенадцать лет», для него самого немыслимо, «если бы меня, не участвовавшего в Сопротивлении и остававшегося в Германии <..>, противопоставляли настоящим борцам Сопротивления и возвышали над ними таким образом, как госпожа Арендт сделала это с Вашим именем». Ясперс считает необходимым ответить на этот конкретный вопрос в своем последнем письме к Голо Манну.

Основная его часть дает понять, каким образом он в намечавшейся книге мог бы поставить философский диагноз Голо Манну: за критикой Ханны Арендт стоит не целостность немецкого просветителя Канта, а рассчитанная на эффект манера французского философа Вольтера, который не может сравниться с кантовской «субстанциальной сущностью». В этой оценке можно распознать различение, к которому прибегал Томас Манн в «Размышлениях аполитичного», во время Первой мировой войны противопоставляя немецкую культуру французской цивилизации. Наряду с этим Манн обвинял своего брата Генриха в «литераторстве» — вердикт, который теперь, при совершенно иных обстоятельствах, обрушивается на его сына Голо из-под пера Карла Ясперса.

Когда перед отправкой письма к Ясперсу в Базель как знак примирения приходит букет роз, философ в постскриптуме выбирает морально уничижительную — и не вполне корректную — параллель, чтобы показать коварство этого жеста: посылка цветов напоминает ему, как Мартин Хайдеггер отправил Эдмунду Гуссерлю букет после того, как тому из-за еврейского происхождения запретили посещать университет.

Примирение между Карлом Ясперсом и Голо Манном так и не состоялось. Однако Голо Манн прожил достаточно долго, чтобы впоследствии взглянуть на произошедшее другими глазами. К большой главе о Ясперсе в своей автобиографии «Воспоминания и мысли. Юность в Германии» он добавил послесловие, показывающее, насколько важен был для него Ясперс как по-отечески расположенный к нему наставник: «Недавно я читал кое-что в только что вышедшем толстом томе переписки Ясперса с Ханной Арендт и наткнулся на письмо философа 1945 года, которое меня пристыдило. Ясперс пишет, что охотно выступил бы публично против несправедливых суждений о немцах у Томаса Манна, но вынужден отказаться от этого, чтобы не задеть его сына Г., которого он очень высоко ценит. Знай я это письмо, когда писал свою полемику против „Эйхмана в Иерусалиме“, думаю, она осталась бы неопубликованной. На подобную деликатность следовало бы ответить тем же, а у госпожи Арендт и без меня не было недостатка в суровых критиках».

Базель, 21 сентября 1965

Дорогой Голо Манн!

Благодарю Вас за письмо от 18 сентября.

Вы говорите о различии между Вами и мной в том, какого поведения Вы ожидали от меня, а именно — протеста против упоминания моего имени Ханной Арендт. Я не знал об этом различии между нами и узнаю´ о нем только теперь от Вас.