Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

Во-первых, я не вижу, чтобы Ханна Арендт противопоставляла меня борцам Сопротивления таким образом, что возвышала бы меня над ними. Она восхищается героизмом участников покушения и прямо говорит обо мне: «не герой». Рассуждение ведется в связи с понятием «совести». Что такое совесть, как она говорит, на какую значимость она вправе претендовать — об этом ни Ханна, ни Вы ничего не сказали. Ханна же имела в виду определенное содержание и определенную форму совести, о которой говорили и говорят люди, и обозначила ее вполне конкретно. Она рассматривала суждения и поступки борцов Сопротивления с 1933 года; затем то, как произошел их поворот против нацистского государства, и их мотивацию; затем — то содержание и мотивы, которые при этом оставались неизменными. Далее анализ посвящен вопросу о тождественности человека самому себе в совести. Если бы меня спросили заранее (что было вовсе не обязательно), я, разумеется, попросил бы не упоминать моего имени. Но раз это произошло, у меня нет никаких оснований протестовать, поскольку Ханна говорит о том, к чему я стремлюсь со школьных лет, но чего, конечно, не достиг: о том, что принесла в мир греческая философия и что, кажется, и по сей день очень редко встречает понимание.

Во-вторых: Вы ознакомились лишь с английской версией, а не с дополнением к ней на немецком, которое теперь включено и в английский текст. Это дополнение — не поправка, а пояснение, призванное избежать ложного толкования.

Прошу избавить меня от дальнейшего обсуждения этих вопросов. Для этого их рамки потребовалось бы существенно расширить. В произведение, над которым я сейчас работаю — о независимости мышления, — где речь идет о книге Ханны и о ее творчестве в целом и где я хотел бы засвидетельствовать значимость ее способа мышления для нашей эпохи, я включил большой фрагмент о борцах Сопротивления. Он выделяется из работы, едва ли не нарушая ее единство, но я счел это необходимым. Что еще следовало бы сказать, что задумано и отчасти уже написано — перечислять не буду. Мое письмо, как я могу предположить по Вашему ответу, Вы поняли не вполне. Мне кажется, что Вы рассматриваете дело с личной и литературной точки зрения, тогда как у меня есть странное представление, что речь идет о чем-то в вечном мире, который имеет свои проявления во времени и должен постигаться в качестве такого события. И вот здесь нужно «бороться». Как именно — большой вопрос. Но я хотел бы и Вас убедить в этом.

То, что Вы называете моим «делом жизни», как и моя персона, думаю, не должно было бы Вас ни к чему обязывать. Но, возможно, Вас могло бы остановить то, чтó Вы могли узнать в общении со мной и из моей преподавательской деятельности. Хотя и это звучит для меня еще слишком лично.

Не знаю, как лучше сказать: говоря кратко, примитивно и символически — Вольтер со своей рассчитанной на эффект, просветительской, постоянно рядящейся в мораль, осуждающей других, поощряющей изолганную гуманность литературностью противостоит Канту, который на путях независимого просвещения, без эффектов, открыт подлинной гуманности и представляется мне более содержательным существом по сравнению с Вольтером. Каждый из нас должен спросить себя, на какой он стороне. Из Вашей критики Ханны Арендт я вижу, что Ваш настрой чреват для Вас и Вашего духовного окружения.

Вы снова, как и на протяжении многих лет, любезно предлагаете мне свой визит. Если Вы этого хотите, я, разумеется, к Вашим услугам. Сам же я в данный момент такого желания не испытываю. Плодотворный разговор представляется мне возможным лишь тогда, когда у Вас будет перед глазами моя готовящаяся книга. Прежде это было бы возможно, будь у меня больше сил. Но я чувствую себя значительно хуже, чем раньше, и не способен говорить дольше часа. За последние восемь месяцев я перенес тяжелые болезни: дважды сильные кишечные кровотечения, сердечный приступ, а теперь еще с февраля у меня прогрессирующий хронический полиартрит с постоянными болями (несмотря на кортизон). Я вовсе не утратил надежды и использую каждый час, когда мне полегче, для моих занятий. И даже рискну сказать: многие мои органы отчасти смертельно больны, но сам я в целом здоров. Мне хорошо живется с любимой женой, и я радостно благодарен жизни. Как видите, боли не так сильны, чтобы совсем меня сломить. Я совершенно не стоик, если разговор серьезный, но на свои силы положиться уже не могу. Мне говорят, что это ревматическое заболевание со временем проходит. Есть и множество средств, приносящих временное облегчение. Поэтому я не исключаю, что впоследствии мы еще сможем поговорить. Все, чем я занимался в последнее время, относится к сфере поверхностного, политического. Наговаривать на магнитофон и потом слегка править то, что получилось, при наличии технических средств по-прежнему кажется мне сравнительно легким. Политические мысли ведь напрашиваются сами собой и довольно просты, не требуют большого напряжения. А поскольку мы все же живем в этом мире, они чрезвычайно меня занимают.

Моя жена сердечно Вас приветствует.

Желаю Вам всего доброго, пусть даже, повинуясь требованию, стоящему перед всеми нами, я отвечаю на Ваш «удар» «ответным ударом»,

Ваш

Карл Ясперс

P.S. 24 сентября 1965

Дорогой Голо Манн!

В тот момент, когда мне принесли на подпись это продиктованное несколько дней назад письмо, из Цюриха пришли Ваши великолепные розы. Как прекрасен мир, в котором растут такие розы, и как хорошо, что люди дарят их друг другу! Я радуюсь и благодарю Вас, а вместе со мной — и моя жена.

Мне вспоминается, как когда-то Хайдеггер, отправив Гуссерлю письмо с запретом посещать библиотеку и аудитории университета, послал ему роскошный букет роз. Между этими двумя случаями нет ничего общего — кроме одного: неведение дарящих касательно того, чтó они совершили.

Лично, «в частном порядке», я на Вас не сержусь. Я испытываю к Вам — хотя, вероятно, Вам это несколько странно, — симпатию, сочувствие и уважение к тем трудностям, с которыми Вам приходится справляться в жизни. Поэтому я рад Вашему дружелюбию и хотел бы ответить тем же.

Но над нами неумолимо стоит надличностное и предъявляет свои требования. Обретет ли оно голос через меня, я сомневаюсь. Я должен закончить это письмо потому, что боли в руке и в кисти быстро усиливаются. Конечно, мне хотелось бы дожить до того времени, когда я смогу сказать то, что в нашем случае дóлжно быть сказано, — и