Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

С сердечным приветом,

Карл Ясперс

Если встреча с Рудольфом Аугштайном стала для старого Ясперса счастливым открытием, то столетие со дня рождения Макса Вебера на некоторое время буквально повергло его во внутреннее смятение. Хотя юбилей в 1964 году наконец положил начало долгожданному возрождению интереса к социологу, одновременно он принес глубокое отрезвление в восприятии Вебера самим Ясперсом. Племянник Вебера, Эдуард Баумгартен, в ходе работы над интеллектуальной биографией предоставил Ясперсу доступ к ошеломляющим личным свидетельствам. Вебер предстал в них не только великим диагностом раздираемой конфликтами современности, но и сам воплощал ее пугающим для Ясперса образом: как неспособный и не желающий подняться над противоречиями жизни в твердыню объемлющей трансценденции.

В результате бюст Вебера в библиотеке Ясперса демонстративно был повернут лицом к стене. Когда Ясперс снова перечитал важнейшие тексты Вебера, он осознал, что идеализировал своего бывшего наставника, и впервые, благодаря обретенному знанию его биографии, увидел, насколько лично окрашенными были веберовские размышления о неустранимых ценностных конфликтах в жизни. Итогом этой переоценки стала критическая дистанция по отношению к почитаемому кумиру. Вебер остался для него выразителем трагизма жизни. Письмо к Ханне Арендт подводит итог этим размышлениям, приводя для сравнения фигуры Фридриха Ницше и Сёрена Кьеркегора. Оба предстают как вечные юноши, придумавшие себе однозначные ответы на мучительные вопросы, тогда как Вебер всерьез принял опыт «разорванности».

То, что и сам Ясперс в этом смысле остался юношей, не отказавшимся от «мечтаний своей молодости», вполне закономерно. Ему нужна была новая фигура, способная воплотить то, что прежде олицетворял для него как образец Макс Вебер. В одном месте письма Ясперс намекает, что такой фигурой должна была стать Ханна Арендт, на которой вновь сфокусировалось его стремление к идеализации: «Я много думаю о нем — в связи с „независимым мышлением“, смысл которого пытаюсь прояснить, говоря о тебе <..>». Понятно, почему Арендт с определенной тревогой реагировала на замысел этой книги и в конце концов с облегчением увидела, что Ясперс так и не смог осуществить свое начинание кроме как в виде отдельных небольших фрагментов. Реальность ее вполне современной жизни, далеко не все грани которой она открывала Ясперсу, в этой книге все равно не появилась бы.

Так или иначе, удивительно, что престарелый философ оказался способен создать еще один, более точный образ Макса Вебера, превращающийся в героический символ трагической жизненной неудачи и близкий к образу Гамлета, который Ясперс вывел в работе «Об истине». Если там центральной темой была меланхолия, то здесь — склонность к самоубийству, свидетельствующая о том, какую цену платят сейсмографы эпохи за свои прозрения; в этом Вебер вновь оказывается близок Ницше и Кьеркегору. Гамлет и Вебер — литературный персонаж и живой человек — воплощают для Ясперса трагическое как непримиренность противоречий. Оно нуждается в ответе философии в свете «Объемлющего». Поэтому в «Об истине» сказано: «В изначальном трагическом созерцании, если оно сохранено в чистоте, уже содержится то, чем по существу является философия: движение, вопрос, открытость; — умиление, изумление; — правдивость, свобода от иллюзий. <..> Но тем самым сказано и то, что трагическое не абсолютно, а просто находится на первом плане. Трагическое — не в трансценденции, не в основе бытия, а в проявлениях времени».

Базель, 29 апреля 1966

Дорогая Ханна!

<..> Разумеется, меня радует, что на семинаре по Ницше ты обучаешь по моей книге. Некоторое время назад я снова ее листал (теперь меня еще больше, чем прежде, тянет к воспоминаниям) и подумал: у читателя от нее, должно быть, голова идет кругом — прежде всего от главы об истине. Это, конечно, связано с самим предметом, но читать такое местами, вероятно, утомительно. С тех пор как в последние годы я, как мне кажется, лучше и глубже понял Макса Вебера, я иначе смотрю и на Ницше, и на Кьеркегора. Оба они, почти одинаково это формулируя, выступали за интеллектуальную честность. Оба в сущности не могли вынести того, что им открылось (хотя выразить это поэтически и вербально они умели несравненно лучше Вебера). Ницше — вопреки своей первоначальной антиметафизической установке — цеплялся за вечное возвращение, за метафизику воли к власти, за идею сверхчеловека; Кьеркегор — за утонченное конструирование понятий для истолкования христианской веры как веры в силу абсурда, за ту «гениальную» понятийную конструкцию, которой теперь диалектическая теология, — можно сказать, попавшись на нее, — питается и при этом умалчивает, что сам Кьеркегор однажды назвал всю эту понятийную конструкцию поэтическим сооружением, и что он осуществил такую атаку на Церковь, от которой та едва ли сможет оправиться. И те, кто всерьез принимает метафизику Ницше, забывают его слова о вечном возвращении: «Я могу ошибаться». Но остается верным, что оба они — несмотря на собственное радикальное сомнение, продиктованное их честностью, — все же фактически находили здесь свою почву. Совсем иначе обстояло дело у Макса Вебера. Он действительно пошел до конца в своей безграничной честности. Поэтому он и был современным человеком — человеком, полностью открывшим себя абсолютной разорванности, борьбе сил, и не позволявшим себе никаких скрытых уловок; он жил страстно и боролся с самим собой без цели. Всю науку он ощущал как совершенно недостаточную для наполнения жизни. Он почувствовал в Ветхом Завете то, что обычно замалчивается: что Бог узнается не только как заключающий завет, дающий закон и милосердный, но и как дьявольски злой. Тот, кто, как Макс Вебер, не просто мыслит теоретически, но действительно воплощает такое человеческое существование, способен достигать удивительных высот — но лишь на мгновение, ибо все становится сомнительным. Отсюда — сопровождавшая его всю жизнь тяга к смерти, приступы мыслей о самоубийстве. Рикарда Хух[72] считала его актером. Один молодой человек из семьи Моммзенов недавно написал важную книгу о политике Макса Вебера (важную благодаря множеству новых источников) и свел его политическое мышление к противоречиям в конкретных суждениях, охарактеризовал его как представителя империализма и через его образ мышления провел линию к Гитлеру. В прошлом году, когда отмечали столетие Макса Вебера, без конца говорили о мелочах, совершенно не чувствуя этого человека. Я много думаю о нем в связи с «независимым мышлением», смысл которого хотел бы прояснить через обращение к твоей личности, — но пока все распадается у меня на множество предметов