Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

очень сильно болела. Теперь она, кажется, выздоровела, бодра, только быстро устает. У меня же продолжают появляться признаки старости — каждый сам по себе не опасен, но вместе они меняют все состояние. Голова в некоторые часы еще почти так же свежа, как прежде. Но теперь я все делаю спокойно, без спешки, и позволяю себе читать то, что хочется. Никакой «обязанности» работать я больше не признаю. По отношению к «миру» я — ничего не поделаешь — становлюсь все менее обходительным. Груда неотвеченных писем выросла настолько, что справиться с ней уже невозможно.

Послесловие к переводу Эштона[73] я хочу написать, когда разделаюсь с книгой. Прошу его еще немного подождать.

Я много читал, среди прочего Полибия — с интересом, но постоянной досадой. Называть его третьим после Геродота и Фукидида великим греческим историком кажется мне просто смешным. Он стоит у начал плоской современной историографии с ее убогими оценками. И то, как он изображает римскую «конституцию» источником римской мощи и величия, верно в самой основе мысли, но по анализу не идет в сравнение с сегодняшним пониманием этого вопроса. Хотя временами встречаются и великолепные места — например, знаменитая сцена: Сципион в разрушенном им Карфагене.

Вот видишь, я занимаюсь пустяками и отдаюсь прихотям ума.

Так что это сегодняшний привет вам обоим от нас обоих.

Ваш Карл

В апреле 1962 года Ясперс упоминает в письме к Арендт своего «нового ассистента». Речь идет о швейцарце Хансе Занере, которому предстояло стать помощником вышедшего в отставку философа. Уже своей отмеченной премией диссертацией, которая была посвящена кантовскому трактату «К вечному миру», Занер заслужил уважение Ясперса и Арендт. Но лично для Ясперса настоящим счастьем стало то, что молодой философ ежедневно находился рядом. Позднее Занер вспоминал: «На Ауштрассе, 126, я узнал, что такое философия, — куда лучше, чем в университетских аудиториях, которые посещал до того». Впоследствии он сам стал одним из важнейших публичных интеллектуалов Швейцарии, а Арендт уже в июле 1965 года причисляла его к узкому кругу своенравных умов вокруг Ясперса: «Я думаю, Хоххут и Занер — это „питомцы“, то есть не просто питомцы».

С годами Занер все яснее видел, как дряхлеющий философ слабеет физически. Как и в годы политических гонений, у Ясперса вновь появляется мысль о добровольной смерти. Молодой философ впоследствии рассказывал об «одной сцене из последних лет его жизни»: «Они оба встали после своего послеобеденного отдыха и пили чай за столом, когда Ясперс неловко опрокинул чашку. Ему было больно, но еще сильнее он стыдился того, что это случилось, спрашивая себя, к чему все это может привести, если подобные вещи будут повторяться. Тогда он очень серьезно спросил Труделяйн: „Может быть, нам покончить с собой?“. Она ответила: „Это было бы слишком неблагодарно. Для нас ведь все хорошо сложилось в самую, быть может, тяжелую пору западной истории“. В этом настрое, в этом чувстве они и прожили свою старость».

На деле это оказалось медленным прощанием с жизнью, о котором Занер спустя четыре года после смерти Ясперса написал для сборника «Воспоминания о Карле Ясперсе» короткую хронику «Уметь умирать». Сам Ясперс еще в декабре 1965 года с удивлением рассказывал Арендт, что набожная мать Занера перед смертью с тревогой сказала сыну: «Я не понимаю, как можно умирать с философией»[74]. То, о чем в своих воспоминаниях рассказал Занер, вплоть до клинических подробностей иллюстрирует сократовский топос «философствовать — значит учиться умирать». В конце концов Ясперс сумел даже вновь войти в роль психопатолога — достаточно трезвого, чтобы диагностировать у самого себя преходящие бредовые состояния, движимый желанием: «Мне хочется это понять».

В итоге Занер ведет протокол медленного процесса умирания, которое, несмотря на все кратковременные улучшения, продолжает развиваться, пока под конец пульс не становится все слабее, а дыхание во сне — все более прерывистым и наконец останавливается вовсе. Хроника умирания завершается взглядом на Гертруду Ясперс: «Госпожа Ясперс сидела словно окаменев. Потом тихо заплакала. Мы оставили ее одну». Последние слова рассказа принадлежат именно ей — в день смерти мужа, 26 февраля 1969 года, ей исполнилось девяносто лет. С какой-то меланхоличной трезвостью она сказала Хансу Занеру: «Нам сейчас нужно что-нибудь съесть. — Евреи говорят: „чтó такое человек, что Ты помнишь его?“[75]».

Ханс Занер

Уметь умирать

Прежде чем я познакомился с Ясперсом ближе, у меня уже сложилось о нем определенное представление по его лекциям. Он казался мне человеком совершенно неприступным: много говорившим о коммуникации, но державшимся от людей на дистанции; холодным светом, от которого исходило сияние без сердечности; неподкупно серьезным человеком, лишенным сократовской иронии и прежде всего самоиронии; благородным и независимым умом, который, сталкиваясь с пограничными ситуациями, отказывался от всякой классицистической гармонизации мышления и который при этом, будучи слишком далек от повседневных человеческих тягот, жил среди традиционных привилегий как чего-то само собой разумеющегося, без надлежащего внимания к социальной проблематике.

Когда весной 1962 года я стал личным ассистентом Ясперса, первые встречи лишь усилили впечатление этой отстраненной холодности. Тогда мне поручалось готовить предварительные материалы для отдельных разделов «Великих философов». Примерно раз в неделю он требовал устного отчета о проделанной работе. Во время этих разговоров мы сидели в глубоких кожаных креслах в нескольких метрах друг от друга — словно ему была необходима дистанция, чтобы держать собеседника в поле зрения. Пока я докладывал, он внимательно слушал. Потом задавал несколько точных вопросов, по которым ему хотелось получить более подробные сведения. Разговор целиком оставался в пределах профессиональной темы и обычно вместе с ней и заканчивался. Уходя, я нередко испытывал неприятное чувство, будто за мной наблюдают, покуда я не выйду из дома, словно по жестам, походке, каждому движению нужно было понять, кто я такой.

Тогда мне легче было общаться с более непосредственной в человеческом смысле женой Ясперса. В ней была освежающая прямота, способная перескакивать через любые условности. По своему складу не менее метафизичная, чем он, она все же оставалась открыта заботам повседневности; умела вживаться в положение другого человека и часто давала ему почувствовать свое интенсивное, даже по-своему расточительное участие. Хотя все ее существование стремилось к тому, чтобы помогать мужу в работе, ей была чужда эгоцентрическая сосредоточенность на их союзе.

То представление о Ясперсе, которое было у меня сначала, на протяжении лет менялось. Разговоров становилось все больше. Мне выделили рабочую комнату в его