Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

доме, и с этого времени я в течение многих лет бывал у него почти ежедневно. Постепенно мне открылась и его жизнерадостность: дружелюбный, почти детский смех, вкус к шутке и иронии, беззаботность по отношению к своему реноме и оценкам окружающих, оставлявшая побоку излишнюю щепетильность. Тот, кто осмеливался, мог, в сущности, сказать ему что угодно — при условии, что сам не был слишком чувствителен к ответным выпадам Ясперса. Возникала прекрасная атмосфера беспощадной открытости, в которой ощущаешь себя свободным, атмосфера доверия, не имевшая при этом ничего общего со сплетнической фамильярностью, — отношения, совершенно выходившие за рамки категорий учителя и ученика. Разговоры все чаще превращались в настоящую полемику. Это доставляло ему куда больше радости, чем выражение согласия, которое всегда немного его утомляло. Лучше всего он чувствовал себя в борьбе — жесткой, но все же рыцарской. До глубокой старости в нем сохранялись несломленная способность к возмущению, интенсивность внимания, интенсивность удивления, благодаря которым казалось, будто отсчет мысли каждый день начинается заново, и благородная живость ума, хотя и подмечавшая слабости собеседника, но по-настоящему интересовавшаяся лишь силой аргумента в споре.

Постепенно мне стал понятен и этот бережный к себе, осмотрительный образ жизни. С юности Ясперс страдал хроническими бронхоэктазами. Постоянная интоксикация еще в детстве повредила почки, частые воспаления легких ослабили сердце, так что даже при небольшой физической нагрузке появлялась аритмия. Разумный образ жизни и в конечном счете простая гигиена труда со временем уравновесили эти побочные последствия. По-видимому, врожденная слабость тканей вновь и вновь приводила к легочным и желудочным, а в старости — и к тяжелым кишечным кровотечениям. Все это было причиной того, что Ясперс всю жизнь жил с сознанием близости смерти. И действительно, даже самые незначительные поводы часто вызывали тяжелые болезни, после которых он долго шел на поправку.

Кто не был посвящен в эти тревоги, ничего такого не замечал. Он видел лишь странности этого существования: подвижную и мощную с виду фигуру великана, который во всем себя щадил; мыслителя, вызвавшего в обществе немалый скандал и при этом никогда не появлявшегося на публике; философа, чье мышление непрестанно вращалось вокруг коммуникации и который вместе с тем со временем, казалось, все более скупо отмерял свое человеческое общение. Все это воспринималось как совокупность экзистенциальных парадоксов, которым — в зависимости от степени симпатии — старались найти объяснение, говоря об аскезе, бегстве от мира, башне из слоновой кости, высокомерии или мещанстве. На самом же деле он жил в той узости опыта, которую навязала ему сама судьба, страдал от нее и пытался компенсировать ее утонченным умением извлекать смысл даже из самых малых переживаний.

То, что он скрывал свою болезнь, объяснялось не одной только застенчивостью; это было и бережностью к другим, и одновременно разумным, непринужденным обращением с потенциальной ипохондрией. Нужно было полностью включить болезнь в саму жизнь — и все же продолжать жить так, словно ты здоров.

Самое сильное впечатление оставило во мне его медленное и мучительное умирание.

С 1965 года Ясперс страдал артритом правой руки, который часто мешал ему писать. Год спустя прибавился ревматоидный полиневрит. Боли теперь попеременно отдавали то в плечи, то в конечности. Из-за опасности новых кровотечений врач не мог регулярно назначать дозы кортизона, соответствующие силе болей. Поэтому с 1966 года Ясперса лишь на короткие и все укорачивавшиеся промежутки отпускали боли, и все чаще он проводил дни на диване — если боли позволяли, занимаясь редактурой, а в остальных случаях читая. Усиливающаяся атрофия мышц бедер и голеней затруд-няла ходьбу. Вдобавок парестезия стоп делала походку неуверенной и неловкой. После нескольких падений Ясперс даже дома начал пользоваться тростью, а затем легкими металлическими ходунками.

Ему было ясно, что эта медленная потеря нормальной подвижности вызвана не одними только ревматоидными причинами. Весной 1967 года он еще был в состоянии за три месяца написать книгу «Ответ». Тогда он попросил меня просмотреть рукопись, указать ему на все неясности и повторы или же молча исправить их. Эта рукопись выглядела хуже, чем прежние. И все же летом 1967 года и следующей зимой он еще мог писать от руки — пусть и в небольшом объеме, часто почти неразборчивым почерком. Когда осенью 1967 года я принес ему несколько писем на подпись, он сказал мне, с трудом добравшись до письменного стола: «Вы замечаете, что шаги у меня стали короче, а почерк — мельче? Я понимаю, чтó это значит. Ничего хорошего». А затем, снова улегшись на диван: «Мне нужно обдумать, на что я еще способен. Однажды мне придется принять решение отказаться от продуктивной работы — тогда снова станет легче». Тогда я посоветовал ему искать выход в малых литературных формах: совсем коротких статьях, aperçu[76] или афоризмах. Некоторое время он, казалось, обдумывал это: «Высказать главное совсем просто и совсем коротко — вот задача». Но одновременно он с недоверием относился к блеску этих скорее художественных форм. Подобное казалось ему слишком близко к чистому писательству, даже к литературщине.

С начала 1968 года он сам начал замечать ослабление прежде столь надежной памяти. Тогда он попросил меня без всякого снисхождения совершенно откровенно указывать ему на признаки старения: «Должен быть кто-то, кто беспощадно напоминает о фактах, — иначе все кончится самообманом». Примерно к своему восьмидесятипятилетию он решил отказаться от всякой большой литературной работы. Тогда в нем еще оставалась надежда. Начатые рукописи оставались лежать на письменном столе — под рукой, на тот маловероятный, но все же еще возможный случай, что физическое и духовное состояние улучшится. Порой, вплоть до самого лета, он нарушал этот самозапрет и ненадолго возвращался к начатому сочинению, которое должно было называться «О независимом мышлении». Но чаще всего быстро сдавался. В остальном он находил утешение в чтении: в то время он много читал Гегеля и нередко с большим восхищением отзывался о спекулятивной высоте этого мышления.

Внешне прощание с продуктивной жизнью протекало почти безболезненно. На самом же деле оно было продумано вплоть до самоубийства. Лишь после того как Ясперс вместе с женой отверг и эту возможность, он совершенно сознательно выбрал новую участь — участь тяжело больного человека. Теперь он хотел пережить до конца, чем все это завершится, — вплоть до тех стадий болезни, которые могут показаться унизительными, — и выказывал при этом достоинство и внутреннюю свободу, ставшие последним свидетельством его живой философии.

Во второй половине августа Ясперс перенес первый, легкий, инсульт. Хотя он быстро оправился, он велел перевязать начатую рукопись и убрать ее в шкаф. Средняя часть письменного