Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

По ходу декабря настало постепенное физическое улучшение. Гемиплегия начала отступать. Особенно заметные успехи Ясперс сделал во второй половине января. К концу месяца состояние улучшилось настолько, что иногда его уже можно было усаживать на край кровати. Легкие, сердце и кровообращение были в порядке. Афазии исчезли, как и спутанность сознания. Казалось, кризис был преодолен.

В те дни я однажды спросил его, не хочет ли он оставить какие-либо распоряжения на случай своей смерти. Вопрос, казалось, скорее развеселил его. «Делайте со мной что хотите; только не перепутайте труп со мной». Впрочем, после его смерти выяснилось, что все необходимое было предусмотрено заранее, вплоть до мелочей.

В ночь с 16 на 17 февраля Ясперс, вероятно, перенес еще один инсульт. Утром 17-го он проснулся очень слабым. Он сразу отметил, что парализован теперь с обеих сторон. Попросил жену написать доверенность: «Это срочно».

Когда около полудня я пришел к нему, он сказал: «Я сейчас очень слаб. Но рассказывайте!». Я рассказал о лекции про наследие Ницше, которую незадолго до того прочел в Базеле Монтинари[78]. Он слушал, но как-то отчужденно. Под конец сказал: «Вы должны завтра еще раз все мне рассказать. Тогда я смогу это толком воспринять. Сейчас я слишком слаб». На следующий день он действительно снова мог воспринимать и говорить почти без труда. Мы уже надеялись, что и этот приступ преодолен. Но сам он уже едва ли надеялся. Он дал понять, что смерть близка.

В ночь на 20 февраля, по-видимому, произошло еще что-то. Теперь Ясперс был полностью парализован во всех конечностях. Афазии вернулись. Он был чрезвычайно слаб. До прихода врача он хотел мне что-то сказать. Но я ничего не смог разобрать. Слышались только слабые звуки, после которых он всякий раз неодобрительно качал головой. Я чувствовал, как его раздражает мое непонимание. Пришел врач. Ясперс словно попытался выпрямиться: верхняя часть тела напряглась, подбородок поднялся, и он с неожиданной резкостью, слегка повернув голову ко мне, произнес: «Все сомнительно, кроме философии. Надежна только она. Казалось бы, значит, философы по крайней мере понимали друг друга. Но я говорю Вам: они никогда друг друга не понимали! Они только говорили». И снова утонул в своих подушках.

В следующие дни он был по большей части слишком слаб для разговоров. Но все время просил, чтобы ему рассказывали. При этом он часто смотрел на меня с удивлением. Я понял причину, лишь ко-гда он сказал: «Простите; я слышу, но уже не вполне понимаю».

23 февраля праздновался его восемьдесят шестой день рождения. Несколько друзей ненадолго пришли его навестить. Хотя говорить он мог лишь с трудом, настроение у него было бодрое. Когда у него сидел племянник, Энно Дюгенд, Ясперс без всякой сентиментальности, просто чтобы обозначить положение вещей, сказал: «Теперь я скоро умру».

Вечером, когда суета маленького праздника закончилась, он лежал весь в цветах. Это производило жутковатое впечатление. Поскольку двигаться он уже почти не мог, он лежал будто на смертном одре. Не отрываясь, он смотрел на распустившуюся кливию, которую подарила ему Эрна Мёрле. Вечером он сказал: «Гвоздь программы была Мёрле».

В последующие два дня слабость только усилилась. Теперь ему уже не хотелось и слушать. Вечером 25-го я напомнил ему о завтрашнем девяностолетии его жены. Кажется, он понял и едва заметно улыбнулся. Он лежал почти неподвижно, в лихорадочном состоянии. Верхняя губа была покрыта маленькими каплями пота. Он дышал короткими толчками. После того как ему дали раскрытую капсулу вибрамицина, он уснул. Около полуночи я еще раз зашел к нему. Он спал глубоко и спокойно, но с полуоткрытыми глазами. Жар спал.

На следующий день с самого утра Эрна сооб-щила мне, что он без сознания. Я сразу поехал на Ауштрассе. Подойдя к постели, заметил изменившееся, страдальческое лицо. Сильно опухшие веки были слегка приоткрыты. Левый глаз казался совсем мутным, потухшим. Перекошенный вниз рот был широко открыт; дыхание — сдавленное. Оно часто прерывалось, затем возобновлялось глубоким вдохом. При этом поднималось правое веко, и зрачок беспокойно двигался. Верхняя губа покрыта каплями пота. Все лицо выражало бесконечную усталость — впервые совершенно смирившуюся.

Все утро непрерывно прибывали цветы к девяностолетию госпожи Ясперс. Иногда приходили друзья, чтобы поздравить ее. Госпожа Ясперс сидела у его постели и, не отрываясь, смотрела на него. Время от времени она спрашивала врача: «Он страдает?» — «Нет». — «Может, еще наступит улучшение?» — «Нет, он умрет».

После одиннадцати давление упало до 40/70. Пульс перешел в едва различимое мерцание. В тишине дыхание казалось очень громким. Около половины второго оно стало тихим. Рот открывался все шире. Теперь дыхание то и дело на несколько секунд останавливалось, а затем снова возвращалось глубоким вдохом. После одного из таких глубоких вдохов оно уже не возобновилось. Сердце еще некоторое время мерцало. В 13 часов 43 минуты врач констатировал смерть.

Госпожа Ясперс сидела словно окаменев. Потом тихо заплакала. Мы оставили ее одну; я отправился в его кабинет. Спустя некоторое время она вошла. «Ах да, сегодня ведь мой день рождения», — сказала она. Затем повернулась ко мне: «А теперь нам нужно что-нибудь съесть. — Евреи говорят: „что такое человек, что Ты помнишь его?“».

Гертруда Ясперс умерла через пять лет после мужа — в 1974 году, в возрасте девяноста пяти лет. Задолго до собственной смерти Ясперс написал некролог жене; в действительности это исповедальное свидетельство о том, чем она была для него — в человеческом и философском смысле. Философ обращается к самому началу их совместной жизни и так же, как в ту пору, когда их союз не был освящен никаким религиозным обрядом, он и теперь отказывается от благословения церкви или синагоги. И тем не менее это решение — в конце жизни говорить у могилы жены самому, как независимому мыслителю, — нельзя сравнить с тем решением, которое он принял, вступая с Гертрудой Майер в брак, оставшийся без религиозного благословения. Что же произошло тогда, в 1910 году?

Если отец философа, Карл Ясперс-старший, держался по отношению к церкви с известной дистанцией и оставался в рамках протестантизма исключительно как социально-культурной формы, то Давид Майер, напротив, был ориентирован на ортодоксальный иудаизм и возглавлял еврейскую общину в Пренцлау. Поэтому он, глубоко уязвленный в своих религиозных чувствах — так же, как