Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

и его жена, — воспротивился этому браку и за несколько месяцев до свадьбы написал дочери: «Ты не просила моего согласия на важнейший шаг своей жизни и, при сложившихся обстоятельствах, не могла просить — за это я тебе искренне благодарен. <..> Я не могу отказаться от традиций, которые для меня священны». Отец не приехал и на гражданскую церемонию в Берлин, но все же дал молодым свое благословение письменно.

Если говорить о религиозности Гертруды Ясперс, современные исследования указывают, что она, подобно своим братьям, рано отошла от ортодоксального уклада и образа мышления в родительском доме. Она не стала исключением из общего процесса ассимиляции в мир буржуазной культу-ры и образования, обещавший путь социального освобождения, который прежде был доступен лишь немногим привилегированным евреям. О связанных с этим дилеммах и конечной неудаче такого пути Ханна Арендт не случайно рассказывала около 1933 года на примере жизни Рахель Фарнхаген[79]. Под впечатлением нарастающего антисемитизма 1930-х годов Гертруда Ясперс позднее подвела итог так: «Быть евреем — значит никогда не иметь отечества в том смысле, в каком его имеют другие. Это значит — сжиться с этой данностью. Для нас это значит: тихо любить отечество, которое нас исключает, — но при этом любить и себя в нашем еврейском своеобразии».

После Второй мировой войны Гертруда Ясперс вступила в еврейскую общину Гейдельберга, будучи неспособна и не желая вновь иметь дело с немцами — за исключением нескольких близких людей. Зато в доме на Плёк, 66 всегда были желанными гостями «американско-еврейские» друзья, вроде Мелвина Ласки[80]. Брату Густаву, жившему в английской эмиграции, она писала в 1947 году: «Тут и впрямь жутко и безысходно». Но позднее, во время краткого пребывания в Швейцарии, с воодушевлением признавалась: «Я преобразилась». Когда супруги Ясперс в 1948 году переехали в Базель, Гертруда непреклонно сохраняла дистанцию по отношению к немцам — глубоко раненная антисемитизмом, который в течение двенадцати лет обрушивался и на них, и на миллионы других людей.

Обо всем этом в некрологе не сказано прямо, но многое звучит между строк, где Карл Ясперс говорит о ее библейской вере, обращенной к Иову и Псалмам. Ясперс достаточно велик, чтобы в прощании ясно обозначить и темную сторону жизни, болезненно знакомую Гертруде уже по самому складу ее меланхоличного нрава. Так он отдает должное еврейской теодицее и благочестию. Его благодарность за этот горький дар выразилась позднее и в словах: «Я убежден: если в моей философии вообще есть глубина, то без Гертруды я никогда бы ее не достиг». Сам он многое воспринял из способа мышления своей супруги. Так, философ Ксавье Тиллиет, вспоминая об одном разговоре в доме Ясперсов, рассказывает, что именно она привила мужу свойственное иудаизму благоговейное нежелание произносить имя Господа всуе. Поэтому в «Философии» слово «Бог» было заменено абстрактным понятием «трансценденция».

Для Ясперса «философская вера» представляет собой синтез иудейского происхождения и христианского развития идеи Бога, которая находит выражение и может быть усвоена в шифрах Ветхого и Нового Завета. Поэтому в некрологе проводится различие между конфессиональной принадлежностью и горизонтом Божественного слова — в лаконической фразе: «Не без Библии». К религиозному наследию в поминовении Гертруды примыкает и античная трагедия, напоминая о Софокле, создавшем в Антигоне символ готовой к смерти духовной неколебимости.

Но прежде всего этот некролог еще при жизни Гертруды обращен к тому «любящему борению», которое с самого начала определяло их совместную жизнь и на котором основывались их экзистенции. Это признание в их совместном философствовании открыто высказывает, уже в финальной перспективе, то, на что Ясперс еще в 1931 году намекал в предисловии к своей «Философии» как на подлинную основу собственного мышления: «Мы философствуем не из одиночества, а из коммуникации. Исходным пунктом для нас становится вопрос о том, какую позицию занимает и как действует человек, отдельный индивид, по отношению к другому. Спутники, связанные друг с другом, кажутся нам подлинной действительностью в нашем мире. Из коммуникации рождаются самые светлые мгновения, а вслед за ними — весомость самой жизни. Всем содержанием моего философствования я обязан тем, кто входил в мою жизнь. Оно считает себя истинным в той мере, в какой способствует коммуникации».

Мертвое тело — не человек. Сократ на вопрос друзей, как им его похоронить, ответил: как же мне убедить вас, что то, что вы будете хоронить — это не я?

Но мы чтим человека еще и тем, что не просто закапываем его труп, как павшее животное, а совершаем торжественный обряд, в котором вспоминаем о человеке.

Ни я, ни моя жена ни в каком случае не могли совершить такой обряд с помощью церкви. Так и наш брак был заключен на небесах, а на земле оставался лишь юридическим актом. Я не мог навязать жене протестантское венчание — из-за свободы пасторского слова; она не могла навязать мне еврейское. А после смерти раввинат ставит такие условия, при которых раввин не может похоронить тело моей жены на общем кладбище. Протестантский пастор был бы ей чужим, хотя, вероятно, и согласился бы. Поэтому и теперь все должно обойтись без церкви — как тогда, при заключении брака. Как мы вместе жили, думали и принимали решения, так и обряд погребения мы хотим совершить без участия церкви. Но не без Библии.

Я произнесу несколько слов, которые были ей дороги.

Господь дал, Господь и взял; да будет благословенно имя Господне.

Яхве насаждает — и Яхве вырывает с корнем. А ты хочешь для себя великого? Не желай.

Бог был для нее шифром — но одновременно и чем-то большим, чем шифр: реальностью, от которой она себя не отделяла даже в сомнении. Она боролась с Богом. Помню: еще в молодости мы провели целый день в руинах Паулинцеллы — постройки XII века, где греческая красота и библейское благочестие, казалось, соединены в удивительной, строгой дисциплине. Когда вечером, прощаясь с этим местом, мы еще раз оглянулись назад, она вдруг сжала кулак: «И все-таки я не прощу Ему того, что Он позволил Иде (ее сестре) сойти с ума». Она понимала Иова.

Но это уже были ее крайности, пределы. Центром и подлинной реальностью для нее была любовь — любовь человека, который благодаря этой любви становится чем-то большим, чем изменчивое и преходящее существование.

Эта любовь была полной самоотдачей, способной на любую жертву, — но одновременно и строгой любовью, вводившей любимого человека в ясную и