Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс
Однажды ночью примерно в середине сентября — я тогда ночевал на Ауштрассе — Ясперс велел меня разбудить. Он сообщил, что, вероятно, только что перенес второй инсульт. Нужно подумать, не следует ли немедленно вызвать врача. Меня удивил этот диагноз, высказанный с полной ясностью и трезвостью. Увидев мое недоверие, Ясперс тут же начал проверять подвижность своих конечностей. Убедившись, что ничего не парализовано, он решил врача не беспокоить. Но попросил, чтобы я утром снова к нему зашел. Утром действительно проявились первые признаки гемиплегии[77]. В следующие дни она усилилась. С этого времени Ясперс уже не мог вставать с постели.
1 октября случился третий инсульт. Теперь начались резкие перепады физического и духовного состояния. За днями, а иногда лишь часами почти полного угасания вдруг следовали часы или дни поразительной ясности и собранности. Казалось, в них он полностью освобождается от всего созданного им.
Помню, как в октябре его навестила Жанна Эрш. Я проводил ее в комнату. Ясперс попросил меня остаться. Под конец разговора Жанна Эрш сказала, как благодарна судьбе за встречу с философом. Он слушал не без удовольствия, но затем произнес: «Я не отрекаюсь от своих сочинений; но в последнем измерении они ничего не значат. Им недостает силы серьезности. Поэтому о них следует забыть. Возможно, философия еще и способна на что-то. Но для этого должен прийти человек такой духовной мощи, которая заставляет людей вылезать из собственной кожи. Иначе бессмысленно обращаться к людям. Тогда уж лучше оставаться в одиночестве, думать и говорить правду как бы для самого себя». Когда Жанна Эрш возразила, что именно серьезность всегда так поражала его учеников, он отмахнулся: «Нет, нет; я сделал все, что мог. Поэтому теперь, став развалиной, я, собственно, уже ни от чего не должен отрекаться. Но где-то существуют объективные мерила. Там идут в счет те могучие натуры, те потенции духа, которые внушают людям трепет. А еще, может быть, отшельники — мудрецы в стороне от мира. Но философ-профессор? Нет, это не обладает настоящим весом. И раз уж этого веса нет, нужно перестать держаться за все остальное. Чтобы вновь обрести меру, надо отделить себя от своих сочинений и от их возможного воздействия на мир. Тогда без боли занимаешь свое настоящее место». Когда она вскоре поднялась, чтобы проститься, он сказал: «Если можете, Жанна, сохраните не образ развалины, а образ человека, который все-таки мог к чему-то стремиться».
В ноябре ухаживать за ним стало особенно трудно. После долгого ночного сна ежедневно возникали афазии, главным образом моторного характера. Часто у Ясперса не хватало сил откашляться, так что постоянно приходилось опасаться воспаления легких. Пульс то и дело начинал бешено скакать. Во сне появилось дыхание Чейна — Стокса: когда почти после каждого вдоха следуют короткие ритмичные остановки.
Даже в те дни, когда он был почти целиком во власти болезни, в нем сохранялись любопытство и воля к жизни. Во время афазий он бывал благодарен, если ему рассказывали, что происходит в философии, в мире, в университете. В хорошие часы он сам проверял свои неврологические симптомы, чтобы понять, насколько прогрессирует паралич. Тогда он сказал мне: «Теперь это похоже на то, будто я раздвоился: один все это претерпевает, другой наблюдает за ним с медицинским интересом».
Этот медицинский интерес не угас даже в те дни, когда временно возникли сильные бредовые психические проявления.
Эрна Мёрле, много лет ведшая у них хозяйство и ухаживавшая за Ясперсом самоотверженно, но при этом с неизменной бодрой независимостью, однажды утром попросила меня подняться в его спальню. Еще на лестнице я услышал крик Ясперса: «Нет, нет, нет!». Я вошел, сел у его кровати и приветливо сказал: «Добрый день, господин профессор». Он вопросительно посмотрел мне в глаза: «Господин Занер?». Потом торопливо, сбиваясь, заговорил о том, что в доме происходит что-то странное, что здесь какие-то банды и нам всем следует быть настороже, иначе нас живьем похоронят под гранитными глыбами. Я попытался вернуть его к действительности. «Пожалуйста, — сказал он все еще возбужденно, — пойдите и быстро все проверьте, а потом расскажите мне!» Затем уже более здраво: «Либо в этом доме действительно что-то происходит, либо я…» И после паузы: «Завтра, возможно, появится понимание болезни — тогда все станет ясно. Сейчас вам нужно набраться терпения. Бояться меня незачем; я ведь парализован». Вскоре после этого он снова уснул.
Через несколько часов он велел меня позвать. Попросил подробно рассказать, как вел себя утром. «Вы ведь теперь, наверное, все считаете меня сумасшедшим», — сказал он почти весело. «Это было похоже на бред, и мне хотелось бы только понять, откуда он взялся. Нужно это обдумать».
На следующий день он сказал: «Теперь наступает момент, когда моя судьба становится иронической. Вот лежит человек, написавший в молодости „Общую психопатологию“, — и с ним самим в старости происходят вещи, которые он не способен в этот момент верно расценить. Я словно был во власти этого и не мог понять, что происходит. Но я скажу Вам, с какой философской установкой нужно ко мне относиться: когда человеку скоро девяносто, старость и болезнь могут принести все что угодно. Во мне развивается процесс. Я бессилен против него. Но поскольку я это знаю, я могу принимать происходящее — не оставаясь лишь жертвой. Это время моей жизни тоже по-своему прекрасно. Я рад, что мне дано его пережить».
Еще день спустя он сказал мне после моих повторных описаний его состояния: «При старческих болезнях нелегко поставить диагноз. Болезни и без того индивидуальны, а в старости так особенно. Возможно, это пресенильный психоз. Вообще-то мне хотелось бы еще раз… Мне хочется это понять».
Но это был не последний его диагноз. Немного позже он сказал: «Возможно, это было и что-то другое. Я принимаю слишком много лекарств. Действие каждого по отдельности известно; но на меня они все вместе, быть может, производят иное действие. Нужно попробовать выяснить».
У него сложился план. Он решил постепенно отменять и вновь вводить разные лекарства, наблюдая, не вызывает ли какое-нибудь из них помрачение сознания. Я предостерегал его от отказа от средств для очищения бронхов и особенно от обезболивающих. «Наказание, вероятно, скоро последует», — пошутил я. Он засмеялся: «Так оно и есть, и я беру это на себя. Мне кажется, снотворные теперь слишком сильно меня оглушают. Я замечаю это по тому, что всякий раз просыпаюсь с афазиями. Неизвестно, как такие средства, если их долго