Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

Когда в апреле 1947 года Ясперс получил приглашение от Базельского университета прочитать курс лекций, он охотно согласился — не в последнюю очередь под влиянием столь контрастных впечатлений от немецкой и швейцарской аудитории. То, что его привлекал «европейский Базель», как он пишет Арендт в следующем письме, наметилось еще в Женеве. Сказанное им там о политико-философском образе Европы сводилось к убеждению, что речь идет о свободе, которая проявляется прежде всего в независимости и готовности отдельных людей к общению: «То и другое нам представляется европейским: глубина человеческого общения самостоятельных личностей и сознательная работа над свободой общественных состояний через формы совместного волеобразования».

Гейдельберг, 30 января 1948

Дорогая и глубокоуважаемая Ханна!

Только что получил Ваше письмо от 25 января. Моя жена в Базеле. Позвольте мне в суете быстро продиктовать Вам несколько строк. Меня всякий раз окрыляет, когда я читаю Ваши письма. А теперь Вы уже воображаете нашу встречу! Чудесно! Как просто это выглядит. Только жаль, что месье не хочет ехать с Вами. Очень жаль! Для нас еще дело необычайно осложняется тем, что я не знаю, разрешат ли американцы выезд. Вполне возможно, что меня здесь удержат принудительно. Мне это кажется невероятным, но говорят, что мой отъезд крайне нежелателен. Я рассчитываю на то, что давление на мою свободу передвижения оказалось бы еще менее желательным. Теперь нам придется неделями ждать в напряжении. Все остальное касательно Базеля устраивается фантастически замечательно. Мы получаем от университета прелестный домик, где мы могли бы уютно принимать Вас в гостях. Отопление на мазуте. Когда в 1940 году я впервые получил приглашение в Базель — чтобы спастись, поскольку свободной кафедры не было, — министерство образования и службы безопасности запретили мне выезд. Теперь я получил приглашение во второй раз, кафедра вакантна, меня хотят по-настоящему. Но и с немецкой стороны меня стремятся удержать в Гейдельберге с силой, которая меня тяготит. Такого еще не бывало: факультет, сенат и даже городской совет и обер-бургомистр дают мне понять, насколько они меня ценят. Если я останусь здесь, мне так же, как и в случае отъезда, придется сделать публичное заявление. Его содержание в обоих случаях будет одинаковым. Моя любовь к Гейдельбергу столь же велика, как и мое стремление в европейский Базель, к спокойной жизни среди друзей, которые могли бы нас там постоянно навещать. В моем отъезде нет ни приговора, ни декларации. Оставшись же, я постараюсь не допустить, чтобы национальные чувства возобладали и наградили меня овациями за некий национальный подвиг. От этого мое положении в Гейдельберге наверняка пострадает. Конечным итогом этой радости стала бы хотя и четкая, но уводящая меня глубоко в тень позиция. Жена одного из моих коллег, расположенная ко мне, недавно сказала своей подруге, которая мне это передала: «Он должен остаться здесь. Университет нуждается в нем. Он — его воплощение для всей заграницы». На что моя подруга ответила: «Да, возможно, но в Базеле ждут его философию». Это, однако, не исключает того, что среди моих коллег есть немало людей, которые искренне жаждут моего присутствия здесь в том числе как философа. Больнее всего мне при этом думать о нескольких молодых студентах, которые стоят передо мной с широко раскрытыми, испуганными глазами, как дети, чувствующие себя покинутыми. Но их очень немного.

С радостью читаю, что Вы одобряете мою лекцию о Гёте и что моя «Психопатология» так нравится Вашей подруге Хелене Вольф. Порой она почти что кажется мне моей самой любимой книгой — потому что это книга моей молодости и потому что по своему настрою, пусть и не по содержанию, она уже вполне философская.

Ужасно, что Ваша работа так Вас изнуряет. Ле-том из одного Вашего письма веяло счастьем отпускного покоя, а теперь мысль о двух неделях отдыха так радует Вас уже одним тем, что сможете просто выспаться. Какая суровая жизнь! И при этом Вы удерживаетесь на плаву, с такой бодростью и окрыленностью существенными, что это излучение доходит до меня через Ваши письма и согревает душу.

О Палестине Вы ничего не пишете, — потому что не хотите. Моя жена очень тревожится. Братья из Палестины пишут пока еще уверенно и с надеждой.

Листы «Логики» были отправлены Вам некоторое время назад. Если Вы отдадите их в переплет, то, может быть, у Вас выдастся возможность их почитать. Но на это я совершенно не рассчитываю ввиду Вашей перегруженности. Достаточно уже того, что они у Вас. Послать переплетенную книгу было невозможно из-за веса — свыше 2 кг запрещено. Как только у меня появятся экземпляры, Вам через друзей будет передан настоящий экземпляр. Пока книга еще не вышла.

О Ваших милых посылках расскажет моя жена. Насколько я помню, пришла увесистая посылка с конфетами и купон. Складную подарочную коробку я не припомню. Точнее сможет сказать только моя жена — она обычно сразу пишет подтверждение о получении каждой посылки.

С сердечными приветами,

Ваш Карл Ясперс

Когда в конце февраля 1948 года Ясперс решил принять приглашение в Базель, его мысли обратились и к находившемуся неподалеку во Фрайбурге Мартину Хайдеггеру. В 1945 году он написал уничтожающий отзыв о прежнем друге, в котором предлагал «отстранить его от преподавания на несколько лет», мотивируя это так: «Характер мышления Хайдеггера, который представляется мне по сути несвободным, диктаторским, некоммуникативным, был бы сегодня роковым в своем преподавательском воздействии». Поскольку военная администрация отказала ему в почетной отставке, после выхода на пенсию Хайдеггер был полностью лишен возможности выступать в университете.

Если в приводимом здесь черновике 1948 года, так и не отправленном, Ясперс со всей прямотой излагал историю этого отзыва со всеми его побудительными причинами, то год спустя он послал во Фрайбург письмо, в котором также описывал все обстоятельства, но начинал уже в совсем ином тоне: «Некогда между нами было что-то, что нас связывало. Я не могу поверить, что это исчезло без остатка. Мне кажется, настало время обратиться к Вам в надежде, что Вы пойдете навстречу моему желанию изредка обмениваться словечком-другим». И конец письма, в отличие от прежнего наброска, гораздо больше нацелен на объединяющее: «при всех различиях в общих убеждениях» Ясперс