Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

шпионов, но прежде всего — легкомыслия добрых людей, которые дальше станут рассказывать: «Ясперс мне говорил». Еще меньше он мог понять, как это состояние переворачивало все внутри нас. Я сохранил внешнее спокойствие, хотя внутри меня все кипело, и наконец сказал как бы в свою защиту: я принес присягу Адольфу Гитлеру. Тут он наконец перешел на другие темы. Единственный раз в моей жизни, когда на словах мне пришлось изображать приверженность Гитлеру. Ни разу мне этого не понадобилось в Германии, кроме как в том спонтанном массовом письме осенью 1934 года, в котором и евреи, тогда еще бывшие профессорами, принесли эту «присягу». Я помню, сколькие пострадали; мне вспоминалась философия Гоббса: государственная присяга означает, во-первых, лишь признание порядка, обусловливающего собственное существование, и во-вторых, она обязывает лишь до тех пор, покуда тот, кому принесена присяга, способен давать защиту. То, что пережили мы, ничто в сравнении с побывавшими в концлагере. Но и когда я описываю Вам пережитое нами, то рассчитываю встретить в Вас добрую волю — не осмеяние и не оплакивание, а понимание. Например, когда меня неоднократно вызывали в гестапо, задача состояла в том, чтобы не раздражать, увильнуть — не провоцировать, будь то гордостью или возмущением (как раз на это возникает реакция: ну-ка давай покажем ему) или мольбами, слабостью, униженностью (это возбуждает садизм). Нужно было попытаться своим спокойствием ненавязчиво внушить гестаповцу ощущение, что ему самому нравится быть дружелюбным. Когда, например, от меня потребовали, глядя в папку с письмом из Берлина от СД[52], как если бы (или так оно и было?) оттуда исходило это указание: «Разведитесь все-таки со своей женой, господин профессор, тогда все ваши проблемы разрешатся!», я спокойно обдумал, как будто тут было что обдумывать, и сказал мягко и совершенно бесстрастно: «Нет, так не получится». Впрочем, это было позже. Но представьте себе состояние, в которое приходишь, когда тот, кому ничто не угрожает, рассказывает тебе то, о чем толком не знает и с чем на самом деле обстоит гораздо хуже, и своей болтовней ставит тебя под удар.

Вот это все мне и довелось испытать, когда я сперва отложил визит к Вашему отцу, а затем и вовсе махнул рукой на эту затею, не приняв четкого решения, как следовало бы поступить, тем более что у меня фактически уже не оставалась времени на это.

Но потом меня преследовала мысль: я же мог поговорить с Томасом Манном! Такая возможность могла еще раз представиться, когда я, помнится, осенью 1938 года во время поездки в Хаус тер Дюйн (или что-то в этом роде) в прибрежном городке к северу от Швеннингена пил кофе и услышал, что в этом отеле живет Томас Манн. И снова я не поддался первому импульсу. И снова не в силу ясного решения, а скорее потому, что мне не хотелось бы производить впечатление человека, считающего себя вправе просто так наносить визиты знаменитостям.

К этому тогда добавилось еще одно обстоятельство. В 1935 году я принял предложение читать лекции в Гронингене — исключительно из тех соображений, что это, может быть, поспособствует моему приглашению работать в Голландии; по той же причине я выступил в 1936 году с докладом в Цюрихе. До 1937 года я еще служил в Гейдельберге, и это, очевидно, давало мне основания считать мою ситуацию не такой критической. Я не то чтобы прямо предлагал свою кандидатуру, поскольку это не в академических традициях, однако относительно моего желания не могло быть сомнений. Фляйнер, цюрихский юрист, неожиданно поведал мне, хотя я его не спрашивал, почему это не получилось тогда, несмотря на наличие вакансии в Цюрихе. В 1937 году, услышав, что я уволен, он сразу же отправился в важнейшие инстанции: нельзя было терять ни минуты. О моем приглашении мне уже говорили как о деле решенном. Мы с супругой были совершенно счастливы. Но тут Фляйнер умер — через несколько недель после того, как предпринял ради меня эти шаги, — и после кончины этого авторитетного и влиятельного в интеллектуальной среде человека дело встало. В 1938 году я уже пошел против академических правил и напрямую предложил себя голландцам. Угнетающая ситуация, которая вдобавок парализовала мое желание проявить инициативу, чтобы отправиться туда с визитом. Так судьба распорядилась, чтобы я остался в Германии: тогда, казалось мне, — обрекая меня на муку, а теперь, как часто бывает после бед, которые удалось пережить, — к моему удовлетворению.

Простите, что я столько написал о себе. Это просто чтобы дать понять, что я не всегда совпадал во мнениях с Вашим отцом. Но какой же глупостью было бы, если бы от этого страдало то высокое уважение, которое я испытываю к Вашему отцу, и если бы я не замечал того, что так пронзительно видно по его радиообращениям и его последнему письму Моло (тут у меня, правда, вопрос: зачем было вообще удостаивать этого господина таким ответом?) — то, как он страдает из-за Германии как немец, отвергнутый немецкой общественностью.

Хотя я впрямую не говорил об этом, меня очень обрадовало то, как он в письме к Штернбергеру благосклонно отозвался о моей речи в августе 1945 года. Ни одно из его суждений не может быть мне безразлично, отсюда и огорчения по поводу различий, которых в самой сущности, быть может, вовсе и нет.

Но я уже вижу, что написал Вам более чем достаточно. Примите это дружески как выражение моей безоговорочной симпатии к Вам и моего уважения к Вашему отцу.

Сердечно,

Ваш Карл Ясперс.

Я отправляю сырое письмо, нет времени его отшлифовать. Мне кажется, лучше так, чем если бы я вовсе не отреагировал на ту Вашу фразу. Решаюсь на это, поскольку оно неудачно лишь в стилистическом отношении, но показалось мне верным по тону, когда я его перечитал. К сожалению, в отличие от Вас, я не «писатель».

Карл Лёвит после лет, проведенных в Италии и в университете Сендая, за несколько недель до Перл-Харбора сумел перебраться на восточное побережье США, где наконец снова получил возможность мыслить перед западной аудиторией. Его работа в Теологической семинарии в Хартфорде заложила основу книги «Мировая история и история спасения. Теологические предпосылки философии истории». В этой книге Лёвит искал постижимую с точки зрения истории идей причину чудовищных преступлений, совершенных в Германии во имя национал-социалистического мировоззрения, жертвами которых стали также его мать и близкие друзья.

Фотография Ясперса в «New York Times Magazine», увиденная им в то