Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

Но я вновь пускаюсь в рассуждения, которые мы при случае сможем продолжить легко и просто — и которые по существу, пожалуй, стоят того, если не застревать на сожалениях. Между нами ничего не изменилось — надеюсь, Вы со мной в этом согласны. Во мне, вероятно, есть некая «философская», сомнительная причудливость, которая, несмотря на все усилия держаться меры и здравого смысла, то и дело прорывается наружу, и к которой Вы, как я вижу, относитесь с добрым пониманием.

C сердечным приветом Ваш Карл Ясперс

О Томасе Манне, если Вы хотите, в другой раз!

Эмигрировавший в США Голо Манн с 1943 года служил в американской армии. Поэтому в качестве офицера разведки, прикомандированного к Радио Франкфурт, он в 1945 году вернулся в Германию, прежде чем возобновить занятия историей в одном из крупных колледжей на юге Калифорнии. Оттуда он писал своему учителю Карлу Ясперсу: «Я столько раз побывал в Вашем кабинете за этот год, и мне хотелось бы, пока он не закончился, по крайней мере, дать Вам знать о себе». Гейдельберг и учеба у Ясперса, бывшая причиной визитов туда, стали центральными моментами биографии Голо Манна. C тем же доверием, с каким он тогда спрашивал у своего учителя совета, Голо Манн теперь часто рассказывает о своих сомнениях касательно профессионального будущего, вспоминая напутствие, полученное им в калифорнийской эмиграции от Франца Верфеля: «„Вы писатель, вы должны больше писать“, и это правда. Во мне что-то бурлит, но я не знаю, для кого и на каком языке; кроме того, несмотря на мир, положение все еще таково, что нелегко разумно организовать себе более-менее продолжительный кусок будущего».

Ответ Ясперса подтверждает неуверенно выраженное желание Голо Манна вступить на писательскую стезю, которую давно заслонила огромная тень отца. С Томасом Манном связана и бóльшая часть письма; Ясперс старается опровергнуть предположение Голо Манна, что суждение, высказанное его отцом о «Вопросе виновности», философу неважно. Ни в одном из своих текстов Ясперс не касается так подробно фигуры великого романиста, которого он нередко пренебрежительно называет «литератором», но при этом, несмотря на всю критику политической позиции Томаса Манна, подчеркивает масштаб его творчества.

То, что в постскриптуме Ясперс ставит вопрос, как обстоит с ним самим как «писателем», свидетельствует о его колеблющейся самооценке перед лицом немецкой публики, у которой его труды и эссе вряд ли находили тот прием, на который он в душе надеялся. Роль public intellectual, влияю-щего на общественное мнение, которую наряду с Ханной Арендт и Теодором В. Адорно возьмут на себя в новообразованной Федеративной Республике он и Голо Манн, Ясперс обозначает с помощью французского термина clerc, содержащего в себе отсылку к функции священнослужителя. Он позиционирует себя столь же скромно, сколь и заносчиво, а если иметь в виду перспективу 1968 года, — то пророчески: «Перед нами, похоже, стоит задача писать для идеальной публики, — в надежде, что когда-нибудь объявится публика реальная. В Германии нет пока вообще никакой».

Гейдельберг, 25 января 1947

Дорогой Голо Манн!

Сердечное спасибо за Ваше письмо от 27 дек<абря>, пришедшее ко мне несколько дней назад. Я рад, что Вы довольны своим решением покончить с Вашей предыдущей деятельностью, и также очень радуюсь возможности снова увидеть Вас и пообщаться с Вами в Германии — в каком качестве? — в определенную картину у меня пока это не сложилось.

То, что Вы опубликовали в «Ди Вандлунг» о Гентце, я прочел с большим удовольствием. Вы на самом деле писатель, но, как и полагается, с багажом прекрасной профессиональной осведомленности и зрелых взглядов. С этих страниц со мной говорила ясность Вашего ви´дения, многогранность всплывающих аспектов, развитое чувство справедливости, не показывающей пристрастий, цельность возникающей картины.

Каждому присущи ошибки его добродетелей. Ваша прекрасная скромность не позволяет Вам с победоносной уверенностью достигать высших целей, но вследствие самокритики приводит, как мне кажется, к накладывающим слишком сильный отпечаток промедлению и нерешительности. Хочется ободрить Вас, сказав правду о том впечатлении, которые оставляют Ваши слова, Ваши произведения, Ваша интонация. Но я уже вижу Ваш протестующий жест. И поэтому рискну только сказать Вам, что это не дань вежливости, когда я с большой надеждой говорю о ценности и редкости Вашего опыта, Вашего знания людей и вещей, Вашего духа. Писательство и позиция в университете не исключают ведь друг друга. Напротив, их объединение в одной личности приводит к взаимообогащению. К тому же университет — такое место, где всегда можно окуклиться, если работа не ладится или переживает тусклые времена; думаю, Гёльдерлин так вот и рассматривал для себя университет в качестве лечебного заведения, готовя запасной вариант на случай, если поэту в нем больше будет нечего сказать.

Вы указываете на самый парализующий для clerc нашей эпохи вопрос: для кого? И для Вас еще в особенности: на каком языке? Вы знаете, как это окрыляет, когда ощущаешь хотя бы малейший отклик или видишь признаки того, что люди от тебя чего-то ждут. Перед нами, похоже, стоит задача писать для идеальной публики, — в надежде, что когда-нибудь объявится публика реальная. В Германии нет пока вообще никакой. Все опубликованное падает словно в какую-то тину: оно сразу же идет на дно, не вызывая никакой ряби, будто ничего и не было. Может быть, эти камни копятся на дне, и однажды из тины покажется верхушка холма.

Когда я ставлю себя на Ваше место, то прихожу к выводу, что Вы будете писать по-немецки, но сперва все придется публиковать на английском. Мировая история будет в дальнейшем и в сфере духа разворачиваться прежде всего в англосаксонском мире. Что не исключает того, что Германия даст нечто существенное.

В Вашем письме меня испугала одна фраза. Вы пишете мне о своем отце, «чье суждение, думается, для Вас не столь важно». Если бы дело обстояло так, это был бы настоящий скандал. Позвольте мне возразить на это. Я предпочел бы сделать это устно, однако не хочу, чтобы в Вас копилось нечто, основывающееся, должно быть, на неверной информации. Поскольку, как я понимаю, лишь с одним человеком я по деловому поводу говорил о Вашем отце, в некоем смысле сдержанно и соблюдая субъективную дистанцию, я вполне могу предположить источник такой информации. Так что лучше буду