Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

Восточное мышление: письмо к Генриху Циммеру (1939)

Обмен письмами с гейдельбергским индологом Генрихом Циммером начался на рубеже 1931–1932 годов, когда Ясперс после долгого молчания в сфере публицистики выступил сразу с тремя книгами. Зять Гуго фон Гофмансталя сначала прочел «Духовную ситуацию времени» и писал о «большой радости <..> от гибкой выразительности и подкупающе беспощадной ясности», которые показывают Ясперса одновременно как «священника, воспитателя, ученого — или врача». Не менее восторженно Циммер встретил и «Философию», которая, по его словам, побуждает к «сосредоточению, серьезности, чистоте». И, наконец, его впечатлил «необычный» портрет Макса Вебера как «героя своего времени», производящий сильное воздействие своим воспитательным импульсом.

В политически обострившейся обстановке Ясперс в 1938 году говорит об «общности судеб», связывающей его с Генрихом Циммером. Ведь индолог тоже лишился университетского положения — пусть и куда более скромного — из-за еврейского происхождения жены. Люди стали теснее держаться друг друга. Ясперс писал с ощутимым пафосом: «Я по-настоящему тоскую по Вам. <..> Личные лишения и то, что эти лишения становятся символом действительности, затрагивающей самое сердце немецкого гения, — неотделимо одно от другого». Они часто встречаются, и Циммер посвящает Ясперса в философию Азии, которую тот впитывает с готовностью — тем более что она дает особую возможность бегства из своего времени. Но их пути расходятся весной 1939 года, когда Циммер принимает приглашение читать неоплачиваемые курсы в Оксфорде. Оттуда Ясперс получает выразительный знак привязанности: «Когда мужчины рядом друг с другом, им непривычно и трудно признаться в сердечном расположении; но расстояние и разлука позволяют на миг коснуться несколькими словами факта внутренней близости».

Ясперс отвечает следующим письмом, которое скрепляет их дружбу. Незадолго до начала войны их переписка обрывается. Генриху Циммеру в 1940 году удается вместе с семьей эмигрировать в Нью-Йорк, где он, как и некоторые другие эмигранты, одно время преподает в Колумбийском университете — до своей внезапной смерти от сердечной недостаточности в 1943 году. Его жена Кристиана в течение десятилетий была средоточием немецкоязычной эмигрантской среды Нью-Йорка, к которой принадлежала и Ханна Арендт. В апреле 1965 года круг еще раз символически замкнулся, когда Ясперс написал последней из Базеля: «Сегодня тут была Кристиана Циммер. Она рассказывала, какой знаменитостью ты стала».

Гейдельберг, 6 апреля 1939

Дорогой господин Циммер!

Ваша открытка с гавайским богом войны стоит у меня на письменном столе. А теперь пришло Ваше славное письмо. Вы начали новую жизнь с таким размахом, который чувствуется в каждой строке, и с той невозмутимостью взгляда на себя и на мир, которая и теперь позволяет Вам так замечательно отражать происходящее, что мы словно и сами участвуем в нем. Прекрасно, что Вас приняли столь дружески, обращаются с Вами так щедро и что снятый дом Вам по душе. О Вас можно думать со спокойной душой, что Вы поступили правильно.

В этот момент, который стал таким огромным рубежом, Вы подводите итог. Благодарю, что Вы и при этом сохраняете ко мне столь теплое и благожелательное чувство. Уже и сейчас я ощущаю Ваше отсутствие здесь как невосполнимое обеднение всей жизненной атмосферы. Дело не только в богатстве Ваших универсальных воззрений и Вашего знания, к которому можно было всегда прибегнуть, но и в том естественном уровне человеческого склада, Вашей «философии», который в каждом соприкосновении с Вами доставлял мне бесконечное удовольствие. То, что я питаю к Вам симпатию и могу назвать себя Вашим другом, стало частью моей жизни. Ваши книги еще стоят в этой комнате, и, вероятно, теперь я буду читать их чаще, чем прежде.

Наше дело пока решено отрицательно. Я должен опасаться: окончательно — и все же надеюсь, что только пока. Как показывает сегодняшняя открытка, все может внезапно измениться, и мои желания могут исполниться. Если тот настрой, о котором мне нередко говорили, действительно реален, то ситуация может сложиться для меня так, чтобы я мог ею воспользоваться. В сущности, почти всё к этому готово. Не хватает лишь одного — для меня решающего, а для других, по-моему, пустяка. Если и это будет упущено, я буду видеть в этом необходимость — но пока еще надеюсь[37].

Рассчитываю скоро снова прислать Вам привет.

Сердечно,

Ваш

К. Я.

С тех пор как специалист по романским литературам Эрнст Роберт Курциус в 1932 отличился на поприще гуманитаристики книгой «Немецкий дух в опасности», он вступил в конкуренцию с Карлом Ясперсом как философским исследователем эпохи. Потому что «Духовная ситуация времени» вызвала у буржуазной либеральной общественности более масштабный и стойкий резонанс. Будучи знакомы по кружку Макса Вебера, после его смерти они практически одновременно заслужили высокую репутацию в академическом сообществе. Когда в 1937 году Ясперса сняли с должности, Курциус благородно признал, «что Гейдельберг и Германия лишились теперь философского учителя». Два года спустя он отправил Ясперсу первые фрагменты своего опубликованного после войны opus magnum «Европейская литература и латинское Средневековье». Подобно Ясперсу, Курциус в своем домашнем укрытии вел нелегкую жизнь внутреннего эмигранта, однако ему посчастливилось избежать и запрета на профессию, и прямой угрозы существованию.

То, что после окончания войны Ясперс оказался единственным немцем, приглашенным с докладом («О духе Европы») на международное совещание в Женеву, и вдобавок в 1947 году получил во Франкфурте престижную премию Гёте, должно быть, воскресило в Курциусе прежние чувства конкурента. Кроме того, ему было невыносимо, что его гуманистический герой Гёте был признан Ясперсом непригодным для того, чтобы во времена кризиса по-прежнему служить всеобъемлющим образцом. Его возмущало и то, что «Вопрос о виновности» как своего рода экзистенциально-философское наставление предлагал едва ли не исключительный путь самокритичного обращения с недавней историей. Теперь Курциус открыто и с язвительной иронией заговорил об «учителе Германии», которого без всякого на то основания разыгрывает из себя Ясперс. Полемика на протяжении многих лет расходилась все шире и может рассматриваться как показатель той напряженной ситуации, в которой оказалось консервативно-либеральное образованное бюргерство после лет политического приспособленчества.

Когда Курциус и Ясперс в годы диктатуры делились в письмах друг к другу своими филологическими и философскими штудиями, невозможно было вообразить себе эту будущую распрю. Осторожность, с которой Ясперс говорит о гётевском гуманизме, здесь еще не очень ощутима. К тому же в 1939-м при всех различиях присутствовал общий интерес — освоить западную традицию как целое в исторически ориентированном обзоре. Желание Ясперса непременно иметь под рукой дефицитный оттиск работы филолога свидетельствует о том, что он готов был осваивать методологию Курциуса. Ведь последний,