Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

(это стало надежной опорой три года спустя в Гёттингене, когда один профессор хотел повести меня ложным путем); чего я могу достичь постоянством гигиенических мер; как в тяжких телесных состояниях нельзя доверяться минутным ощущениям; как не позволять обществу и его требованиям себя запугивать; как брать меру ценностей из собственной работы, в которой я в конце концов смогу сделать нечто полезное и для других. И прежде всего — главное: я должен не чувствовать себя больным, но, соблюдая гигиенические предпосылки правильного образа жизни, жить с сознанием здоровья. Вы научили меня этому так хорошо, что вскоре между нами началась дружеская борьба за мое здоровье (когда следующей зимой в Гейдельберге Вы, как мне казалось, требовали от меня слишком многого в моих интересах, а затем с доброй улыбкой радовались успехам своего ученика). Этот продолжающийся во мне живой внутренний диалог с врачом, которому я оказывал безграничное доверие, чьи мудрые слова, наблюдения, указания стали исходной точкой моего медицинского самовоспитания, — все это было возможно для меня только с Вами. И при этом я несправедливо умалчиваю о той самоотверженной помощи, которую Вы однажды оказали мне летом 1918 года. Не стану распространяться о том, как и в других жизненных ситуациях меня подстегивала Ваша нестареющая житейская мудрость. Во всем этом и заключается уникальность того, чем может быть вдумчивый врач, для которого вся наука и терапевтическая техника — лишь инструмент. Лишь благодаря Вам я получил такой опыт. За прошедшие десятилетия я не раз задавался вопросом, что же именно в Вас способно так действовать на других, и, по сути, до сих пор этого не знаю. Порой мне казалось, будто в умении входить в мир каждого отдельного пациента Вы обладали почти фантастической способностью к перевоплощению. Ваш ясный, реалистичный разум правил Вашей душой; Вы, словно принося себя в жертву, жили в другом, как если бы это были Вы сами — но с тем преимуществом, которое дает корректирующая, дальновидная перспектива. Вы умели жить в мире каждого человека с его потребностями, ценностями и целями, будто на миг полностью совпадая с ним. До войны это были аристократы и генералы (помню физиолога Гольца), купцы и фабриканты, крестьяне и мелкие бюргеры; с войной прибавились все остальные слои населения. Каждому Вы могли отдать себя так, как тому было нужно. В этом, как мне кажется, был большой стиль, совершенно отличный от психиатрической эмпатии и психологических рефлексий: Вы погружались в многообразие мира, везде следовали за ним со своим живым интересом и сохраняли широту беспристрастной оценки. Но если спросить: кто же сам господин Френкель, этот человек, почти для всех способный к перевоплощению? — то приходишь к тому источнику, который так благородно освящает все Ваше дело: к Вашей щедрой доброте, к первородной силе Вашего сердца. То, каким блестящим примером могут послужить осуществленные Вами широкие замыслы — санаторий для среднего сословия и туберкулезная больница, — и как Вам удалось реализовать их благодаря своему врачебному опыту, я не берусь оценивать по существу; мне и не подобает здесь хвалить. Но с восхищением я наблюдал в эти годы размах Вашей бескорыстной деятельности.

Из широкого мира, через который Вы прошли и который мне знаком лишь в малой мере, выделяется тот круг, где мы особенно часто понимали друг друга и где мне лучше, чем в иных областях, было заметно Ваше глубочайшее участие, — это жизнь немецкого духа в университете. Почтение, с которым Вы тридцать лет назад и потом снова и снова говорили о немногих подлинных величинах в медицине; любовь, с которой Вы и поныне ищете и признаете настоящий уровень — причем для Вас существенна не отдельная работа сама по себе, а совокупность духовного свершения и духовный характер; Ваше беспокойство по поводу упадка, о котором Вы часто говорили со времен войны, — всё это всякий раз окрыляло голос моего собственного преклонения и любви к подлинным исследовательским натурам. Жизнь, на которую Вы сейчас можете оглянуться, необыкновенна. Ваша память скажет Вам, что всё подлинно настоящее не утрачено, даже если во внешнем, зримом смысле лучшее чаще всего остается скрытым от нас. Никакое время не способно поколебать подлинное величие, и то, что было по-настоящему любимо, сохранено в мире, который неприкосновенен.

Пусть в день Вашего семидесятилетия — несмотря ни на что — Вы будете самим собой в кругу семьи. Вашим общественным заслугам соответствовало бы публичное благодарственное празднование. Но Ваша мудрость всё расставит по местам. Пусть Вы еще надолго останетесь крепки на радость и Вашей семье. И позвольте мне время от времени — быть может, чаще, чем прежде, — проводить с Вами час-другой. Ощущать Вашу доброту и мудрость — как это мне довелось еще несколько дней назад — для нас неотъемлемая часть жизни, и я, северонемецкий ледышка, так хотел бы показать Вам, как сильно я Вас почитаю и люблю.

Ваш старинный друг,

Карл Ясперс

Молодой философ Карл Лёвит раскритиковал «Духовную ситуацию времени» в пух и прах. Также и вышедшая следом «Философия» натолкнулась на резкое неприятие со стороны первого ученика Мартина Хайдеггера; особенно его смущал «темный и сомнительный пункт касательно трансценденции». Марбургский приват-доцент упрекал экзистенциальную философию в оторванности от мира и предлагал собственные курсы, посвященные как психоанализу Фрейда, так и критике капитализма у Маркса и Вебера.

Ясперса не особенно задела эта критика со стороны Лёвита. В конце 1932 года он охотно откликнулся на его просьбу написать рекомендацию для продолжительной римской стипендии Фонда Рокфеллера. Два года спустя еврейское происхождение, оттеснившее философа на обочину университетского сообщества, не оставило ему другого выбора, кроме как продлить пребывание в Риме и вновь обратиться к Ясперсу за рекомендацией. В ней с почтительной сдержанностью написано: «Необычайный критический дар, на мой взгляд, проявился в его рецензиях. Даже в том, что он отвергает, он обычно умеет отметить и положительное. То, что я лично остаюсь чужд его философствованию, неизбежно, поскольку ему не хватает чувства трансцендентного <..>».

Новая точка соприкосновения возникла в 1935 году, когда Лёвит выпустил книгу о Ницше — первый плод своих итальянских лет. Топос «вечного возвращения» служил ему средством подрыва того мировоззренческого фанатизма, с которым эпоха присваивала Ницше себе. Ясперс лишь принял книгу к сведению, поскольку в это время в своей работе пытался представить Ницше как экспериментального мыслителя, прокручивающего в своем творчестве все идеологии, чтобы в конечном счете отвергнуть их в перспективе скрытой трансценденции. Такая трактовка не могла понравиться Лёвиту,