Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

которые нуждаются в этом воспитательном импульсе и, возможно, его жаждут. При этом ни в одном предложении я не иду на компромисс. Компромисс касается только подзаголовка — на него я пошел по требованию издательства, сославшегося на якобы недостаточную известность Макса Вебера. То есть компромисс состоит не в смысле, который несет подзаголовок, а лишь в том, что я вообще его поставил. Словом «немецкий» столько злоупотребляли, что им едва ли еще можно пользоваться. Я предпринял, быть может, безнадежную попытку придать ему этическое наполнение — через образ Макса Вебера. Но эта попытка была бы успешной лишь в том случае, если бы и Вы могли сказать: да, это так, я хочу быть немкой.

Когда Вы говорите о родном языке, философии и поэзии, остается лишь добавить историко-политическую судьбу — и тогда различия не будет. Эта судьба сегодня такова: Германия может существовать лишь в объединенной Европе, подъем Германии в прежнем блеске возможен только через европейское единство, а «дьявол» кроется в эгоистическом обывательском страхе у французов, и с этим дьяволом неизбежно придется заключать пакт. Потому что империя немцев, простирающаяся от Голландии до Австрии и от Скандинавии до Швейцарии, невозможна — и для нынешней мировой эпохи была бы слишком мала. Но всё это темы, которые не относятся к книге о Максе Вебере, хотя и кажутся мне естественным образом из нее вытекающими. Задача книги заключалась лишь в том, чтобы обратить внимание на предпосылки таких настроений.

С сердечным приветом также Вашему супругу,

Ваш Карл Ясперс

Через несколько недель после того, как Ясперс безуспешно пытался объяснить Ханне Арендт, почему его портрет Макса Вебера вышел в издательстве правого толка, руководитель этого издательства покончил с собой. Письмо соболезнования ольденбургскому владельцу издательства Генриху Шталлингу философ писал, еще не зная причину смерти. Покойный — друг брата Ясперса Энно, покончившего с собой в 1931 году, — в апреле 1932 года сам вышел на контакт с Ясперсом, будучи вдохновлен «Духовной ситуацией времени», которая, по его словам, «целиком захватила его как глубокая критика и истолкование нынешнего положения вещей». Он посетил философа в Гейдельберге, и в ходе этой встречи тот решил доверить ольденбургскому издательству небольшую монографию о Вебере, которую прежде не удавалось продвинуть в серии «Заммлунг Гёшен». В письме к родителям Ясперс писал: «Д-р Венски мне понравился. <..> Он кажется мне старым студентом-корпорантом самого лучшего толка. <..> Мы также очень кратко и сердечно поговорили об Энно. Он увидел его фотографию со значком военного летчика и обратил на нее внимание».

Решение опубликовать книгу в основанной Венски в 1932 году серии «Послания к нации» бросало серьезную тень на духовную независимость Ясперса — это уже тогда ощутил его шурин Эрнст Майер, который, будучи берлинским евреем, непосредственно почувствовал на себе первые дискриминационные меры. Поездка в Берлин в апреле 1933 года многое прояснила для Ясперса. Из сегодняшней перспективы его наивность в национальном вопросе едва ли поддается пониманию. Он еще надеялся, под знаком Макса Вебера, перетянуть правых в направлении центризма. Об этом свидетельствует письмо к дирекции издательства. Невольно вздрагиваешь, когда в проспекте серии, где четвертым томом вышел портрет Вебера, в экземпляре 1934 года видишь цитаты из Гинденбурга, Гитлера и Геринга, причем изречение рейхсканцлера гласит: «Как отражение нашей эпохи, эти сочинения обладают особой ценностью».

Гейдельберг, 16 февраля 1933

Глубокоуважаемые господа!

С потрясением и глубокой скорбью получил я ваше известие о смерти д-ра Венски. Трудно поверить, что этого сильного, исполненного юношеской свежести человека больше нет. За время нашего короткого знакомства, начавшегося прошлым летом, я вынес столь яркое впечатление от его личности, что в какой-то мере могу представить себе, какую утрату вы понесли. Это соединение чуткости к духовным движениям времени со здравым расчетом и необычайной отвагой, это единство духовности и издательской сметки делали его фигурой совершенно особенной, к которой сразу проникаешься доверием. Мне казалось, что эта почти по-детски милая натура щедро отдает себя, и тем удивительней, что в то же время обладает силой держать выбранную линию. По недостатку знания я не могу судить о всех его свершениях, но уже одни «Послания к нации» представляют собой нечто столь своеобразное и широкое по своему замыслу, что свидетельствуют о выдающихся качествах их создателя. Лично я глубоко благодарен этому человеку и не забуду его.

То, что Вы, глубокоуважаемый господин тайный советник, в его лице потеряли также зятя, означает для Вас еще и по-человечески невосполнимую утрату.

С глубоким волнением и участием,

Карл Ясперс

В отличие от Ханны Арендт, Мартин Хайдеггер в декабре 1932 года откликнулся на присланную ему Ясперсом книгу о Вебере с восторгом: «Прекрасен, велик, прост и ясен Ваш новый труд. Диалог с М. В. в благодарном вздохе после завершения Вашего великого труда». Хайдеггеру был близок высокий пафос, которым проникнут текст Ясперса. Лишь спустя несколько недель после политического перелома — прихода нацистов к власти — Ясперс ответил ему, предлагая встретиться в середине марта: «Прежде всего хочу спросить, не желали бы Вы вновь навестить меня на этих каникулах».

Хайдеггер, увязший тем временем в обсуждениях университетской реформы, в конце марта приезжает в Гейдельберг. Политические пертурбации, по-видимому, сильно повлияли на их общение — если судить по благодарственному письму Хайдеггера после этих совместных дней: «Хотя все туманно и сомнительно, я все отчетливее чувствую, что мы врастаем в новую действительность и что эпоха состарилась». Ответ Ясперса звучит сдержанно. Трезво и устало пишет он 20 апреля 1933 года о свежих впечатлениях, полученных в столице, — о двуликости новой эпохи. Дни, проведенные у его шурина-еврея Эрнста Майера, врача, уже столкнувшегося с первыми притеснениями, стали переломным моментом в интеллектуальной биографии Ясперса. Пока другие патриотически настроенные немцы — особенно в кругу Стефана Георге — предпочитали отрицать, терпеть или даже тайно приветствовать изоляцию немецких евреев, он, женатый на еврейке, пережил происходящее как личную пограничную ситуацию, требующую заново осмыслить положение дел в духовной сфере. Его постскриптум к письму дает представление о тех сомнениях, которые поселила в нем эта поездка.

Когда берлинские впечатления в последующие месяцы несколько поблекли, Хайдеггер в конце июня снова приезжает с визитом, чтобы и в Гейдельберге произнести свою печально известную ректорскую речь. Позднее Ясперс будет сожалеть о том, что тогда промолчал. В его тогдашнем письме чувствуется метание между согласием и отторжением: «Ваша речь приобретает реальную убедительность. Я говорю не о стиле