Шелк. Серебро. Порох. Торговля с Китаем, которая изменила историю - Майкл Пемброк
Пленение императора потрясло империю. Возмущенные конфуцианские мандарины, цвет имперского чиновничества, выступили против губительного влияния евнухов и устроили беспорядки в Запретном городе. Они яростно нападали на евнухов, используя обувь и все, что попадало под руку. Хотя жертв оказалось немного, «пол дворца был залит кровью»[123]. Однако это не изменило ситуации. После этой катастрофы императоры династии Мин все глубже замыкались в стенах Запретного города, активно передавая полномочия евнухам.
Слабость и замкнутость императоров, правивших после Юнлэ, отчасти объясняют, почему могущество Китая на море столь резко рухнуло после семи грандиозных плаваний кораблей-сокровищниц между 1405 и 1433 годами. Эти экспедиции стали вершиной трех веков колоссального прогресса в морской торговле, военно-морской мощи и кораблестроении при империи Сун и династии монголов. Китай доминировал в морской торговле Востока, однако внезапно и необъяснимо эти государственные плавания прекратились. Власти перестали снаряжать новые экспедиции и вообще запретили строительство судов для далеких путешествий. Эти упущенные возможности являются одной из главных загадок истории: Китай фактически открыл путь для последующей европейской экспансии на Востоке.
Подобный разворот политики пытались объяснить самыми разными причинами[124] – огромные расходы, приоритет обороны северных границ, общая конфуцианская идеология, направленная против коммерции. Против «тщеславия и расточительства»[125] экспедиций Чжэн Хэ выступали уже давно. Традиционное объяснение – походы «с самого начала были скомпрометированы связью с дворцовыми евнухами, ассоциировавшимися с расточительством и императорскими капризами»[126]. Наиболее заметным критиком был государственный чиновник Ся Юаньцзи; Юнлэ заключил его в тюрьму, а позднее сын Юнлэ – император Хунси (правил 1424–1425) – освободил и сделал своим советником. Хунси запретил экспедиции при первой же возможности – в день своей коронации[127].
Несмотря на запрет Хунси, его сын Сюаньдэ (правил 1425–1435) разрешил одну последнюю экспедицию в Ормуз в 1430–1433 годах. Однако в 1435 году чиновники «вынудили малолетнего императора Чжэнтуна навсегда отказаться от государственных экспедиций»[128], и плавания окончательно прекратились. Один из тех кардинальных разворотов политики, на которые Китай способен и сегодня. Упадок Китая в сфере мореплавания оказался необратимым: флот сокращали, верфи приходили в упадок, корабли разбирали, судостроители теряли работу, поврежденные штормами суда не ремонтировались, морские защитные сооружения разрушались, страна сворачивала свои базы за рубежом. Военно-морской флот империи Мин, насчитывавший в 1420 году около 3800 кораблей, практически исчез. К 1500 году «за строительство трехмачтовой морской джонки в Китае грозила смертная казнь – по крайней мере, в теории»[129]. И в противоположность тенденции эпохи Сун, когда китайцы массово устремлялись за работой в порты, сейчас семьи с той же целью мигрировали из прибрежных городов вглубь страны.
В последующие годы феномен экспедиций кораблей-сокровищниц даже замалчивали – что напоминает современные попытки стереть из коллективной памяти события на площади Тяньаньмэнь. Официальные записи об этих плаваниях исчезли: их объявили «утерянными». Вероятнее всего, их спрятали – якобы потому, что это «лживые преувеличения о диковинных вещах, далеких от того, что люди видели и слышали»[130]. Воспоминания о далеких портах в Персидском заливе, Красном море и на Восточноафриканском побережье стерлись; искусство строительства огромных девятимачтовых джонок было утрачено; конфуцианские образованные чиновники отвернулись от моря, задав стране синоцентрический путь, от которого Китай редко существенно отходил. В отличие от культурного расцвета при империи Сун стремление государства узнавать о далеких землях и чужих народах ослабело, а затем и вовсе угасло. Лучшие бюрократические умы[131] династии Мин занялись нравственным совершенствованием и метафизическими размышлениями, тогда как простому люду было велено принимать свою судьбу в соответствии с предначертанием небес и подавлять стремления к мирским благам.
Однако подавить мирские желания не удавалось, а презрительное отношение к торговле со стороны императорского двора и ученых не давало особого практического эффекта. Официальное пренебрежение отражало традиционное конфуцианское предубеждение в отношении низменных купцов и торговцев, движимых прибылью, а не человеколюбием и великодушием. Философу Мэн-цзы, второму по значимости конфуцианскому ученому после самого Конфуция, принадлежат известные слова: «Зачем непременно говорить о пользе? Я буду говорить только о человеколюбии и справедливости»[132][133]. Однако Мэн-цзы ошибался. В эпоху династии Мин ненасытная жажда наживы, процветающая коммерциализация и непрекращающаяся торговля являлись неотъемлемыми чертами общества – но не правительства.
Доминирующее влияние китайских торговцев определило процветание поздней империи Мин, несмотря на закрытость императорского двора. Хотя флот династии ослабел, запрет на внешнюю торговлю для купцов никогда не отличался особой эффективностью. Экспорт и морская торговля процветали благодаря безразличию и невмешательству со стороны Пекина. В 1500-х годах страна была настолько богата, что императорам практически не требовалось править, они мало советовались со своими министрами и полагались почти исключительно на евнухов[134]. Среди множества торговых узлов выделялся город Цзиндэчжэнь на юго-востоке Китая – этот мировой центр производства фарфора[135] насчитывал 3000–4000 мастерских, использовавших большие высокопроизводительные наклонные «драконьи» печи для обжига сотен тысяч керамических изделий.
Подобный подход императорского двора к экономическому контролю оставлял «большую часть богатства, создаваемого трудолюбивым народом, в тех регионах, где это богатство и производилось»[136] – как это происходит и в современной системе экономической децентрализации Китая в пользу городов и провинций. Богатство и стимулирование частной промышленности породили собственный мощный внутренний рост, способствовавший наступлению одного из самых благополучных периодов в истории Китая. Экономика династии Мин, как ранее экономика династии Сун, была крупнейшей и богатейшей в мире[137]. В конце XVI века она была «осью шестерни, вращающей колесо мировой торговли»[138], полностью встроившись в мировую торговую систему.
Ознакомительная версия. Доступно 20 из 98 стр.