Шелк. Серебро. Порох. Торговля с Китаем, которая изменила историю - Майкл Пемброк

Один бывший высокопоставленный чиновник империи Мин, выходец из известной купеческой семьи, откровенно писал о любви китайского народа к деньгам:

Многие люди поставили соблюдение конфуцианской иерархии на второе место по отношению к погоне за богатством. Социальная мобильность возросла; правили богатство и деньги – как зачастую бывает практически везде. Другой китайский философ того времени передавал дух такой культурной трансформации:

Население, производство и потребление процветали. Успешное сельское хозяйство способствовало оздоровлению общества и росту его численности[141]. Эпоха Мин ознаменовала серьезный рост населения в стране[142]. За период правления династии число китайцев удвоилось, а между 1500 и 1800 годами, возможно, утроилось[143]. Но пока купцы преуспевали, ученые и чиновники императорского двора цеплялись за свои взгляды, увязнув в древних ритуалах – как раз в то время, когда Европа летела вперед, вдохновленная Ренессансом.

Китай находился в состоянии диссонанса: конфуцианское презрение к торговле и сосредоточенность на внутренних проблемах существовали одновременно с неугасающей экономической динамикой. Общество эпохи Мин стало крайне монетизированным и коммерциализированным, а могущественные группы состоятельных купеческих семей – подобно современным корейским чеболям – практически заменили государство в качестве доминирующей силы в китайской промышленности. Купеческие кланы[144] на юго-востоке и побережье Китая превратились в полуавтономные образования, контролировавшие собственные заморские торговые империи, управлявшие собственными коммерческими сетями и накапливавшие огромные богатства. Некоторые китайские купцы совершали сделки, в которых обменивали шелк и другие товары на серебро стоимостью в миллионы лянов[145] – масштаб, непостижимый для европейских торговцев, чье появление в этом регионе было уже не за горами.

Императоры династии Мин и придворные чиновники XVI века не только ничего не знали о Европе, но и не имели причин считать, что появление европейских торговцев может оказаться каким-то поворотным моментом в истории. Никто тогда не предполагал, что в течение следующих четырех столетий европейцы «изменят ход китайской истории радикальнее, нежели все, что было прежде, за исключением, пожалуй, первоначального объединения страны при династии Цинь в 221 году до н. э.»[146]. Китай, который так долго превосходил Запад, едва не пал под его натиском. И когда эти две цивилизации «столкнулись друг с другом… они быстро переплелись, и больше их уже нельзя было разъединить»[147].

Европейской сухопутной торговле с Востоком долгое время мешали три крупные исламские «пороховые империи» Средневековья – Османская, Персидская и империя Великих Моголов, мощь которых во многом опиралась на китайские пушки, изобретенные[148] еще в конце эпохи Сун. Моголы, чья держава охватывала почти весь Индостан и Афганистан, были одновременно потомками Чингисхана и тюрко-монгольского завоевателя Тимура (Тамерлана). Персидская империя Сефевидов – последнее великое персидское государство – располагалась между Моголами на востоке и османами на западе. Османская империя, пришедшая на смену Византии, на пике расцвета простиралась от Мекки до Вены и от Багдада до Алжира.

Османская империя была также морской державой, которая перекрывала европейцам океанские пути в Индию, Китай и на Восток. Османы безраздельно хозяйничали в Красном море и Персидском заливе. В Восточном Средиземноморье османский флот ожесточенно соперничал с Венецией, время от времени воюя с ней за торговлю и территорию. Мирные периоды перемежались кровавыми столкновениями: христиане многие века ожесточенно реагировали на подъем ислама. На торговых рынках соперничали венецианский золотой дукат и османский золотой динар[149].

На противоположном западном краю Средиземного моря приступили к строительству собственных империй новое королевство Испания и старое королевство Португалия, изгнавшие в 1492 году с Пиренейского полуострова последних мавров. Им было суждено разрушить венецианско-османскую монополию на торговлю восточными пряностями. Эти столь желанные пряности в изобилии произрастали в Южной Индии и на индонезийских Молуккских островах – архипелаге, где самыми известными островами являются Амбон, Тернате и Тидоре. Их именовали «Острова пряностей». Эти специи везли в порты Персидского залива и Красного моря, затем караванами доставляли в Дамаск или Каир, откуда они отправлялись в Венецию или Константинополь и расходились по Европе. Португальский двор в Лиссабоне и испанский двор в Толедо мечтали найти прямой морской путь, который исключит мусульманских торговцев, снабжающих венецианских посредников. В Лиссабоне надеялись, что «Каир и Мекка полностью утратят значение, и у венецианцев останутся только те пряности, за которыми они вынужденно будут ездить в Португалию»[150].

Испанские мореплаватели отправились на запад через Атлантику, рассчитывая попасть в Китай, но неожиданно для себя оказались в неведомой Америке. В то время считалось, что «Китай находится всего в пяти тысячах миль к западу от Португалии»[151] – грандиозная ошибка. Христофор Колумб был настолько уверен, что доберется до Китая, что взял с собой экземпляр «Книги о разнообразии мира» Марко Поло на латыни. Этот экземпляр, насчитывающий 366 пометок владельца[152] на полях, хранится сейчас в Севильском соборе. План Колумба состоял в путешествии на запад «в земли Индии… и во владения Великого хана»[153]. На деле же в своем первом плавании он достиг всего лишь юго-восточного побережья острова Куба. Тем не менее и он, и все другие с уверенностью полагали, что экспедиция «добралась до окраин Чипангу (Японии) и Китая»[154], и этого мнения Колумб придерживался до самой своей смерти.

Тем временем португальцы предпочли более знакомый путь – вдоль западного побережья Африки, где они с начала XV века шаг за шагом исследовали новые земли в поисках золота и рабов. Прорыв случился в 1488 году, когда Бартоломеу Диаш по широкой дуге обогнул южную оконечность Африки, сумев миновать печально известные бурные воды у мыса,