Гурджиев: мистицизм, созерцание и упражнения - Джозеф Азиз

людям знакомство со своими идеями. Напротив, он считал, что только преодолевая трудности, какими бы несущественными и случайными они ни были, люди могут оценить его идеи»3. Гурджиев считал, что мы не ценим знание, если не потрудились и тем самым не заплатили за него, стремясь к нему ради сознательной цели и не позволяя себе отвлекаться на пустяки и фантазии.4 Мансон утверждает, что хотя Гурджиев обычно говорил на плохом английском, сам он (Мансон) в некоторых случаях слышал, как тот говорил на «безупречном английском», что привело его к убеждению: «говорить на ломаном английском было намеренной частью его педагогики. Делая себя трудным для понимания, Гурджиев обязывал слушателей уделять полное внимание. Чтобы уловить его смысл, они должны были проявлять по отношению к нему активность, а не пассивность»5.

Подобная перспектива могла бы смутить потенциального биографа, однако есть веские основания для исследования определённых аспектов жизни Гурджиева: а именно, они помогают нам понять развитие его учения и тем самым лучше постичь его. Исследование, пожалуй, может быть формой платы — и оно, безусловно, является формой работы.

Гурджиев появляется на мировой арене как человек с наследием, но без постоянного дома, чьё прошлое предстаёт скорее тайной, нежели историей. Человек Востока, вынужденный перебраться на Запад из-за войны и революции, он скрывал ключевые биографические подробности, рассказывая зачастую невероятные саги и искусно смешивая факт и миф, чтобы создать повествование, которое указывало на учение и преподавало урок: чтобы сделать его своим, необходимы дерзновение и жертва. Именно учение — подразумевавшее как его идеи, так и его методы, — он считал важным.

Однако наряду с этой заботой об учении обнаруживаются и признаки определённой небрежности. В 1930-е годы Гурджиев лишь урывками подавал признаки того, что им движет миссия; он допустил, чтобы, возможно, самые значительные из его священных танцев были попросту забыты; и он практически чинил препятствия Успенскому и Орейджу, двум своим наиболее успешным соратникам.6 Следует признать его порой странное поведение и дух противоречия, которые особенно трудно понять, когда они были направлены на людей, даже не являвшихся его учениками: например, то, как, проезжая мимо, он осыпал бранью совершенно незнакомых ему священников, так что один из них даже тяжело упал на тротуар7; и то, как он сказал родителям Ольги де Гартман, что если они не сделают того, о чём он просил, «в этой комнате будет стоять гроб, и в нём будет ваша дочь»8. Вопрос о том, не саботировал ли Гурджиев свою миссию — в чём бы она ни состояла, — создавая слишком много трудностей и порой делая изложение чересчур сбивающим с толку, в особенности в книге, которой он посвятил так много времени, «Вельзевуле», остаётся делом суждения: некоторые из её читателей даже жаловались ему в лицо на непонятность «Вельзевула»9.

Сочетание трёх факторов способствует пробуждению интереса к самому этому человеку и его истории: во-первых, изложение им всеобъемлющей системы в оригинальном облачении со множеством зачастую поразительно новых техник (таких как Движения и упражнение «стоп»); во-вторых, тот факт, что он заявлял как о своей приверженности традиции, так и о новаторстве, порождая вопросы относительно традиций, к которым он принадлежал; и в-третьих, его поразительное, даже неотразимое личное воздействие, подкрепляемое широтой его практических навыков и периодической демонстрацией поразительного понимания исцеления и транса. В качестве примеров исцеления я могу сослаться на таинственное исцеление Питерса путём передачи энергии: «будто неистовый синий электрический свет исходил от него и входил в меня»10; и на лечение миссис Бомонт пилюлями, за которым последовал вопрос Гурджиева, куда ушла её боль, и её ответ: «Вы её забрали»11. Он демонстрировал способность вызывать транс или иные состояния изменённого сознания с помощью некоего химического препарата12 и посредством музыки, а также способность предсказать, что случайно встреченная им женщина окажется «восприимчива к гипнозу особого рода» и впадёт в «глубокий гипноз», когда прозвучит условленный аккорд, — что она и сделала.13 Нет недостатка и в свидетельствах его способностей в практических делах — будь то в качестве кузнеца14 или торговца коврами и импровизатора в починке ковров.15 Мансон описывает, как в 1927 году, когда Гурджиеву было, вероятно, около шестидесяти лет, тот сумел упереться спиной в переднюю часть автомобиля, съехавшего в кювет, и вытолкнуть его обратно на дорогу: Мансон назвал это «поразительным» и подумал: «Какая геркулесова спина»16. Тот факт, что Гурджиев был готов сделать это, говорит о его характере столь же красноречиво, как и то, что он был на это способен. Кроме того, Гурджиев обладал засвидетельствованной способностью общаться посредством телепатии: каково бы ни было истинное объяснение этой кажущейся способности, опубликованы свидетельства трёх очевидцев.17 Сора утверждает, что Орейдж «был уверен . . . [Гурджиев] обладал сверхъестественными способностями», и сослался на более нигде не засвидетельствованный эпизод билокации [sic].18 Было бы легко отмахнуться от подобных историй, но они, несомненно, внесли свой вклад в легенду.

Интерес к источникам Гурджиева и, следовательно, к его биографии сохраняется потому, что он утверждал, будто принёс на Запад давно утраченную и более полную традицию, чем любая другая из известных, а не нечто собственного изобретения, и демонстрировал необъяснимое понимание состояний сознания. Говоря об отдалённых и скрытых монастырях во «Встречах с замечательными людьми», он, должно быть, понимал, что подогревает интерес к своей собственной истории.

Гурджиев родился в 1865 или 1866 году,19 вероятно, в Гюмри (ранее известном как Александрополь), на территории современной Армении.20 Есть основания предполагать, что Гурджиев, возможно, не был сыном своих указанных родителей, однако, как сообщил мне Майкл Бенхэм, оснований для этого куда меньше, чем считалось ранее: всё опирается всего лишь на один документ (свидетельство о браке его указанных родителей), тогда как другой документ — перепись населения Александрополя 1907 года — противоречит этому.21

В отношении ключевых фактов всё же имеется немало свидетельств. Во-первых, он вырос в Александрополе и Карсе,22 на территории современной Армении или близ неё, в семье древнего греческого происхождения, домашним языком которой был главным образом армянский. Как утверждает Гурджиев во «Встречах с замечательными людьми», его отец был хранителем множества традиционных песен.23 Мы можем быть уверены в этом, поскольку Успенский познакомился с его семьёй и, упомянув