Гурджиев: мистицизм, созерцание и упражнения - Джозеф Азиз
Во-вторых, мы можем быть уверены, что Гурджиев вырос в окружении различных азиатских культур с европейской, главным образом русской составляющей. Об этом свидетельствуют языки, на которых он говорил: сначала греческий и армянский, а затем русский и турецкий.26 Успенский передаёт колорит той эпохи, говоря об Александрополе:
В нём было много оригинального и своеобразного. Внешне армянская часть города напоминает город в Египте или северной Индии. . . . Центр города напоминает русский уездный городок, но рядом с ним расположен базар — целиком восточный . . . Есть также греческий квартал, по внешнему виду наименее интересный из всех, где находился дом Г., и татарское предместье в оврагах — весьма живописное, но, по словам жителей других частей города, довольно опасное место.27
Родные также помнили, что он, как и сам он указывает на протяжении всей книги «Встречи с замечательными людьми», имел склонность к практическому труду и починке механизмов; что он был находчив в добывании денег, изготавливая и продавая всяческие новинки и безделушки; и что он совершал длительные путешествия: покидал дом, возвращался через какое-то время и снова отправлялся в путь. Кроме того, родным он упоминал и такие пункты назначения, как Тибет.28
Проблемы, связанные с некритическим доверием к собственным сочинениям Гурджиева, весьма существенны. Во-первых, в них есть прямые противоречия. Например, с интервалом всего в одиннадцать страниц Гурджиев сначала говорит, что его отец бодрствовал всю ночь, а затем — что тот рано ложился спать и не делал исключений даже в ночь свадьбы своей дочери.29 Во-вторых, встречаются в высшей степени невероятные подробности. Так, в «Вельзевуле» Гурджиев утверждает, что, когда он был старшим сыном своей бабушки и всего лишь «пухленьким карапузом», настолько маленьким, чтобы спрятаться в помойном ведре, эта бабушка, которой тогда было более ста лет, умерла.30 Исходя из этого, и его бабушке, и его отцу должно было быть в среднем более сорока пяти лет, когда у них родились их старшие дети.
Далее, невольно возникает вопрос, не является ли рассказ о кончине его бабушки в «Вельзевуле» художественным пересказом смерти его матери. В «Вельзевуле» Гурджиев утверждает, что на смертном одре бабушка наказала ему либо не делать ничего, либо делать нечто оригинальное, а затем «с ощутимым чувством презрения ко всем окружающим и с похвальным самосознанием отдала душу прямо в руки… архангела Гавриила»31. Между тем Чехович, встречавшийся с семьёй Гурджиева, описывает смерть его матери. Она оделась в то, что должно было стать её погребальным одеянием, легла в постель, и: Её тело было уже холодным. Она произносила слова своей любимой молитвы: «Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое…», которую повторяла без остановки, глядя на присутствующих, словно желая удостовериться, что она всё ещё здесь, порой произнося вслух: «Да приидет Царствие Твое…, да святится имя Твое», — громче, будто стараясь понять саму себя. Её последними словами были слова армянской поговорки, которые при переводе на французский язык нашей западной жизни, к сожалению, теряют всякий смысл и вкус: Цветок увял… Он покидает эту жизнь… Ветер развеет его семя… Птица улетела, Ты улетела жить в другую страну. И, взглянув на окружающих, она добавила: «А все вы… смейтесь или плачьте… как хотите, мне уже всё равно, я уже снаружи». С этими словами она закрыла глаза, чтобы больше никогда их не открывать32.
Бабушка Гурджиева была весьма незаурядной личностью, и её реальный образ, возможно, повлиял на эпизод в «Вельзевуле». Чехович рассказывает, что эта женщина, известная как «София Паджи», пользовалась такой славой повитухи и целительницы, что, как вспоминал Гурджиев, она купила большое поле перед своим домом, чтобы вместить множество людей, приезжавших на повозках к ней за помощью. Рассказывали, что однажды, когда врач оказался не в силах помочь роженице, которой во время родов грозила неминуемая смерть, позвали Софию Паджи — к неприкрытому пренебрежению доктора. Когда она добилась благополучного исхода родов для матери и ребёнка, она повернулась к врачу; затем, швырнув плаценту к его ногам, отпустила несколько крепких выражений. Судя по всему, она произвела впечатление на врача, и тот поздравил её33. Помимо рассказа о её кончине в «Вельзевуле», этот случай мог послужить материалом для гурджиевской истории о родах без повитухи или врача, несущей в себе мораль о том, что врачи зачастую бесполезны34.
Намерение Гурджиева во внешне автобиографических «Встречах», как утверждалось, состояло в том, чтобы «предоставить материал, необходимый для нового созидания, и доказать его доброкачественность и прочность»35. Для этого он использует собственную биографию, однако подробности в ней замаскированы и видоизменены. И всё же то, что удаётся понять о его детстве, указывает на погружение в мозаику религиозных и языковых культур, сосуществовавших так, что это наводит на мысль о его собственной более поздней системе. Это был мир, где легко было избежать жёсткой регламентации и который открывал необычайные возможности для путешествий по Азии, однако среди всех живших в то время в Армении Гурджиев был уникален.
Таким образом, по-видимому, есть основания принять в общих чертах рассказ Гурджиева о своём детстве и странствиях во «Встречах». Так, в 1937 году, когда Элизабет Гордон, его давняя ученица, сказала, что раньше задавалась вопросом, все ли эти истории были вымыслом или только некоторые, Гурджиев ответил: «Нет, эти истории — правда, только десять процентов — фантазия. Это напоминает мне, как сильно я страдал, когда умер Соловьёв. Три месяца я был сам не свой. Такой друг был — больше чем брат. Я любил его больше, чем любовницу».36 Вполне возможно, что многое во «Встречах» либо правда, либо основано на исторических событиях, но это не проясняет, какие именно частности правдивы, и очевидно, что Гурджиев действительно стремился скрыть свои источники. Поэтому Беннетт утверждал, что одна довольно важная глава, вероятно, была исключена из «Встреч», поскольку слишком точно раскрывала источники Гурджиева: [Глава], посвящённая князю Нижерадзе . . . так и не была завершена. Существуют два расходящихся перевода оригинальных армянских фрагментов . . .