Гурджиев: мистицизм, созерцание и упражнения - Джозеф Азиз
Это определение, систематизирующее взгляды таких учёных, как Февр,45 более применимо, чем, например, данное ван Эгмондом определение эзотерических школ как делающих возможными трансформацию и руководство со стороны собственной «души», «высшего „я“» или «святого ангела-хранителя»,46 что, на мой взгляд, не столько неверно, сколько ограниченно. Мы увидим, что учение Гурджиева вполне согласуется с описанием Богдана. Порой кажется, что у каждого исследователя в этой области есть собственные определения. Дэвид Кац, например, неохотно проводит различия между такими терминами, как «оккультное» и «эзотеризм»47 и видит в Гурджиеве оккультиста, чьё «движение успешно совершило переход к тому, что станет религией Нью-эйдж».48 Ханеграаф, напротив, рассматривает оккультизм как подмножество эзотеризма и упоминает Гурджиева лишь вскользь в своём исследовании Нью-эйдж, эзотеризма и оккультного в западной культуре.49 Иной подход предлагает фон Штукрад, который предпочитает говорить об «эзотерическом», а не об «эзотеризме», рассматривая «эзотерическое» как «элемент дискурса», избегая термина «оккультное» и вовсе не упоминая Гурджиева в своей небольшой книге, но отводя видное место Блаватской.50 Маги попросту считает Гурджиева «пожалуй, самым влиятельным эзотерическим учителем двадцатого века».51
На мой взгляд, труднее всего в данном определении поддаётся фиксации, пожалуй, термин «западный», однако я считаю важным то, что в рамках этого исторически обусловленного определения слово «западный» служит тому, чтобы подчеркнуть разочарование как в (западной) программе Просвещения, так и в господствующих (западных) христианских церквях, что представляется мне постоянной чертой того слияния течений, которое именуется «западным эзотеризмом».52
Итак, вопросы определения и категоризации трудны и сложны: безусловно, слишком сложны, чтобы исчерпывающе рассмотреть их здесь. Кроме того, сама цель этой монографии состоит в том, чтобы представить аспект Гурджиева, который был малоизвестен и зачастую оставался непризнанным. Результатом этого исследования вполне может стать изменение взглядов учёных на Гурджиева и на то, в какой степени он напоминает скорее мага, чем мистика.
0.5 Предварительные вопросы
Возникает ряд предварительных вопросов. Первый вопрос, который часто озадачивает даже тех участников гурджиевских групп, кто обращается к этим упражнениям, таков: какие упражнения исходили от самого Гурджиева? В этом томе я излагаю причины, по которым считаю различные упражнения действительно принадлежащими Гурджиеву или же, в очень немногих случаях, сомнительными либо явно неподлинными. В разделе 13.1 я объясняю, почему упражнения, которым обучал Джордж Эйди, можно с некоторой долей уверенности приписать Гурджиеву.
С этим вопросом об источнике связан и вопрос о разнообразии форм, в которых упражнения встречаются сегодня в гурджиевских группах. Можно задаться вопросом, зачем Гурджиев создавал различные упражнения, столь похожие друг на друга, но неизбежный вывод состоит в том, что со стороны Гурджиева это делалось намеренно. Упражнения зачастую предстают как вариации на тему, показывая, до какой степени они являлись художественной формой обучения. Он говорил Энни-Лу Стейвли (1906–1996), что, обучая их какому-либо упражнению, он давал им скелет, а нарастить на него плоть предстояло им самим.53 То есть Гурджиев предлагал парадигму, которую затем нужно было применять или, так сказать, обновлять всякий раз при выполнении упражнений. Соланж Клостр так объясняла своё понимание этого принципа: «Я никогда не искала убежища в упражнении; я понимала его принцип, не зная его сознательно. Это происходило во мне естественно, благодаря жизненному инстинкту».54
С этим связана и очевидная импровизация упражнений, столь очевидная в главе 11, где мы видим, как они давались в ходе групповых встреч в Париже между 1941 и 1946 годами. «Наращивание плоти» происходило экспромтом, при наличии непосредственного требования. Возможно даже, что именно в таких обстоятельствах они обретали плоть наилучшим образом.
Трудность при импровизации лишь возрастала из-за указания Гурджиева о том, что упражнения всегда следует давать и отрабатывать точно, ни в коем случае не «приблизительно». Как говорил Гурджиев в одной недатированной записи: «Нужно работать точно над чем-то точным. Работа должна быть не желанием, а потребностью, потребностью».55 Нет никакого противоречия в требовании соблюдать точность при выполнении упражнений на основе усвоенного скелета, а не по тексту. Возможно, приходилось прибегать к художественной свободе, решая, чему обучать или что делать, но это была свобода поиска точного требования. Было бы, пожалуй, даже лучше избегать называть эту свободу «художественной» и ввести менее броское выражение «атлетическая свобода», поскольку атлеты должны непрестанно и трезво адаптировать свой режим, сообразуясь с принципами и насущными требованиями.
Далеко не безынтересный спорный вопрос, хотя до настоящего времени споры об этом велись преимущественно внутри гурджиевской традиции, состоит в том, почему Гурджиев преподавал детально разработанную систему идей, особенно хорошо известную по книге Успенского «В поисках чудесного», но в более поздние годы, по-видимому, оставил её. Одно из объяснений состоит в том, что Гурджиев работал с Успенским над идеями просто в силу интеллектуальных способностей Успенского, подобно тому как он работал с талантливым композитором Томасом де Гартманом над музыкой. Однако всё не так просто. Гурджиев начал преподавать эти идеи ещё до того, как к нему присоединился Успенский. Кроме того, Успенский был не единственным высокоинтеллектуальным человеком, которому преподавались эти идеи, и то, что мы видим в поздние годы Гурджиева, было в глазах многих не просто преуменьшением значения, а практически пренебрежением к той системе, которую он некогда преподавал.56
Моё предположение состоит в том, что первоначальным намерением Гурджиева было не использовать эти внутренние упражнения — уж точно не в уединённых условиях. То есть он хотел, чтобы люди усваивали его идеи и стремились наблюдать и вспоминать себя исключительно в социальной сфере жизни, не прибегая к утверждениям и техникам, связанным с дыханием, представлением и движением энергий, которым он в итоге стал обучать. Если таков был его первоначальный взгляд, то он изменился.
Возможно, привести людей к тем высшим состояниям самосознания, на которые он указывал, с помощью одних лишь идей и соответствующих указаний было не так-то просто: иными словами, пробудить людей в