Гурджиев: мистицизм, созерцание и упражнения - Джозеф Азиз

социальной сфере оказалось попросту слишком трудно. Оказалось необходимым сначала приводить себя в особое состояние при подъёме ото сна, а затем, ощутив его вкус, привносить этот опыт в дневную жизнь. Он также, как я полагаю, опасался применять техники самовнушения, которые считал сродни гипнотизму и потому опасными, — риск, о котором он прямо упоминал и признавал, что идёт на него (см. раздел 8.1).

Эти соображения могли бы объяснить эксперименты Гурджиева с различными методами. Он ввёл священные танцы и Движения, сделав их важнейшей чертой своей системы не ранее 1917 года.57 Вместе с де Гартманом он подготовил огромный корпус музыки, над которым интенсивно работал только в период 1925–1927 годов,58 и записал множество своих импровизаций на гармониуме в 1948 и 1949 годах.59 Но примерно с 1930 года он стал постепенно вводить преображённое созерцание и придавать ему всё большее значение. Он счёл детальное применение этих идей менее полезным, чем ожидал. Возможно также, он был разочарован тем, что Успенский так и не написал обещанного введения к ним (см. раздел 1.3).

Изучая, как Гурджиев продолжает и развивает найденные им традиции, мы подходим к вопросу о, так сказать, «родословной» его системы. Как отмечалось выше, мне кажется, что участники гурджиевских групп склонны видеть в Гурджиеве продолжателя традиции таких христианских мистиков, как Мейстер Экхарт, определённых суфиев (хотя даже внутри ислама в «суфизме» существует немалое разнообразие), а также буддийских и индуистских мудрецов. Эйди выделил как особенно значимые: «индуистское, дзэнское, суфийское и христианское учения».60 Кеннет Уокер, личный ученик Гурджиева, сравнивал его как с Аммонием Саккасом, так и с Плотином — учителем и учеником.61 Учёные, однако, часто ставят Гурджиева в один ряд с Блаватской и Штайнером и даже видят в нём бриколёра.62 На мой взгляд, если исключить из рассмотрения магическую традицию, не говоря уже о «магике» Кроули и ему подобных, в каждом из этих взглядов есть доля истины. Я вернусь к этому в главе 18, после того как мы рассмотрим природу внутренних упражнений Гурджиева, ибо пока мы точно не знаем, чему учил Гурджиев, мы не можем точно определить его место.

Одним из сопутствующих результатов написания этой книги станет сохранение некоторых из рассматриваемых здесь упражнений, в особенности «Четырёх идеалов», «Ясных впечатлений» и упражнений «Цветовой спектр». Даже «Подготовка», некогда служившая основой практической системы Гурджиева, известна в самых разных вариантах во всём гурджиевском мире. Хотя идея устной эзотерической традиции кого-то и привлекает, реальность такова, что не забылись лишь те упражнения Гурджиева, которые были опубликованы. Неопубликованные же упражнения фактически исчезли даже из субкультуры гурджиевских групп.

Поэтому эта книга сохраняет и для традиции Гурджиева некоторые упражнения, которые иначе были бы утрачены. Рассматривая основы упражнений Гурджиева, она может способствовать переоценке их ценности. Гурджиев не имел в виду отжимания, когда говорил: «Упражнения, упражнения, тысячи и тысячи раз. Только это принесёт результат».63

Я рассматриваю только те упражнения Гурджиева, которые были опубликованы, а также упражнения, которым обучали Джордж и Хелен Эйди. Ему приписывают и некоторые другие упражнения, но среди известных мне свидетельства о них зыбки и не подтверждены никем из тех, кто лично учился у Гурджиева.

Книга делится на три части. Самая короткая — первая; она знакомит с Гурджиевым и вопросами, подлежащими рассмотрению. Часть II посвящена упражнениям Гурджиева и необходимому для них контексту. В части III я рассматриваю упражнения, которым обучали Джордж и Хелен Эйди, и привожу заключение.

Таким образом, эта книга представляет собой исследование отчасти диахроническое, отчасти тематическое. Поскольку я утверждаю, что в подходе Гурджиева к использованию созерцательных упражнений имело место развитие, изложение в этой мере должно следовать хронологическому порядку. Однако два фактора помешали моему первоначальному намерению следовать строго хронологически: неопределённость относительно точных дат написания важнейших лекций из «Жизнь реальна» и нежелание чрезмерно дробить обсуждение таких вопросов, как, например, почему Гурджиев избегал терминов «медитация» и «созерцание» simpliciter. Я мог бы просто разбирать эти последние вопросы по частям, возвращаясь на каждом этапе к предшествующему обсуждению и дополняя его, но такой подход оказался неудовлетворительным. Поэтому я остановился на решении из четырёх пунктов:

1. В части I я излагаю предысторию в главах 1, 2 и 3, включая обсуждение стремления Гурджиева к тому, чтобы его учение было засвидетельствовано на письме, а не сведено к нему, а также последовавшую затем потребность в Успенском и Орейдже — авторах высокого калибра, прекрасно подходивших для этой цели.

2. В части II я рассматриваю письменные материалы, относящиеся к «В поисках чудесного», об учении Гурджиева в период его пребывания в России, затем соответствующие фрагменты из «Вестника грядущего блага» и «Вельзевула», упражнения из «Жизнь реальна» и некоторые разрозненные упражнения, которые он давал в 1930-е годы.

3. Все остальные упражнения гурджиевской традиции я рассматриваю в части III. Главными источниками здесь служат Жанна де Зальцман и Джордж Эйди.

4. Нарушая эту стройную схему, я обращаюсь к тематическим вопросам тогда, когда они возникают впервые, даже если для этого необходимо ссылаться на тексты, написанные позже или упомянутые ранее. Ссылаясь на книги Гурджиева, я предпочёл бы называть Первой, Второй и Третьей сериями те три тома, которые он подготовил к публикации, хотя ни один из них не был опубликован при его жизни. Однако они вышли в свет под довольно длинными и громоздкими, хотя и более красочными названиями: «Рассказы Вельзевула своему внуку», «Встречи с замечательными людьми» и «Жизнь реальна только тогда, когда „Я есть“».

То, что жизнь Георгия Ивановича Гурджиева (декабрь 1865 или январь 1866–1949) находят одновременно интересной, неясной и противоречивой, вполне согласуется с его учением. Во «Встречах с замечательными людьми» «князь Любоведский» встречает старца, который поразительным образом называет давно забытое детское имя князя. Когда Любоведский спрашивает его, кто он такой, старец отвечает: «Не всё ли вам равно сейчас, кто я и что я? . . . Неужели в вас всё ещё живо то любопытство, которое служит одной из главных причин того, почему труды всей вашей жизни оказались безрезультатными?»1 В одной из бесед Гурджиев утверждал, что «любопытство — грязная вещь», и отличал благотворный его вид («потребность знать») от пагубной, «идиотской» разновидности.2 Успенский объяснял: «Он отнюдь не хотел облегчать