Гурджиев: мистицизм, созерцание и упражнения - Джозеф Азиз
Хотя трудно избежать вывода о том, что Гурджиев задался целью привлечь Успенского к себе, рассказ Успенского об их первой встрече сам по себе тенденциозен. Как я утверждал в другом месте, подлинный жанр «В поисках чудесного» в том виде, в каком она дошла до нас, — это апология, защита его решения отделиться от Гурджиева.69 В то время как Успенский представляет дело так, будто Гурджиев добивался его расположения и они вели интересные беседы до того, как он стал его учеником, Орейджу он, по-видимому, изложил несколько иную версию — а именно, что он расспрашивал Гурджиева о некоторых из своих (Успенского) любимых тем лекций о сознании. Гурджиев попросил Успенского изложить основные положения его учения, и когда Гурджиев встретил это изложение «твёрдым и намеренным возражением», Успенский «затем присоединился к этому кругу».70 Если эта история точна, то в «В поисках чудесного» Успенский преуменьшал свой интеллектуальный долг перед Гурджиевым, что даёт дополнительный повод видеть в ней самозащиту. И всё же в своём описании встреч с Гурджиевым и в изложении учения Успенский никогда не представляет себя кем-либо иным, кроме как учеником Гурджиева, и обрисовывает идеи и методы Гурджиева с поразительной краткостью и полнотой. Возможно, Гурджиев и Успенский питали друг к другу взаимно амбивалентные чувства.
Однако потрясения 1917 года вынудили Гурджиева и его учеников бежать из России, хотя из-за неопределённости ситуации это произошло не сразу.71 Покинув в конечном итоге революционную Россию, Успенский добрался до Константинополя, где преподавал идеи Гурджиева, а оттуда — в Лондон, где у него были почитатели. Находясь в России в 1919 году, он опубликовал пять писем в «New Age», который «под умелым редакторством А. Р. Орейджа был ведущим литературным, художественным и культурным еженедельником, издававшимся в Англии».72 Как указывает Уэбб, за ссылкой Успенского в этих письмах на то, что он называл «Законом противоположных целей и результатов», стоит гурджиевский «закон иначе», а именно что «всё приводит к результатам, противоположным тому, что люди намереваются осуществить и к чему они стремятся».73 Орейдж помог Успенскому найти службу в Добровольческой армии Деникина, и, находясь в России, Успенский встретил журналиста, связанного с Орейджем.74 Благодаря публикации «Tertium Organum» в Англии и её влиянию на богатую леди Ротермир Успенскому были присланы необходимые деньги для поездки в Лондон, а Дж. Г. Беннетт, который тогда служил в Турции, оформил Успенскому визу.75 По прибытии Успенского в Лондон леди Ротермир чествовала его и поддерживала Гурджиева и его самого до тех пор, пока несколько лет спустя не переключила свою поддержку на Т. С. Элиота. Именно за её столом Успенский впервые встретил Элиота.76 То, что Успенский, по-видимому, действительно оказал определённое влияние на Элиота, представляется ясным, особенно в отношении идей времени, однако точно определить это невозможно — несомненно, потому, что Элиот предпочитал хранить сдержанность.77
Когда Успенский обосновался в Англии, его группы процветали. Наряду с преподаванием системы, которую он перенял у Гурджиева, он глубоко интересовался исихастской традицией православного христианства. Он сам перевёл «Откровенные рассказы странника» (см. главу 3) на английский язык, по-видимому, сделав несколько черновых вариантов.78 Успенский также обсуждал в своих группах Молитву Господню79 и включил обширный материал как из христианской, так и из индийской традиций в «Новую модель вселенной». Одним словом, Успенский соотносил своё преподавание системы Гурджиева с другими духовными традициями, особенно с православным христианством.
Гурджиев возлагал большие надежды на Успенского как на того, кто мог бы сделать его собственные идеи более известными,80 но Успенский разочаровал его — по крайней мере, при его жизни. Беннетт предлагает то, что, возможно, до сих пор остается самым емким и убедительным анализом разрыва между Гурджиевым и Успенским:
Гурджиев начал отталкивать Успенского от себя. . . . могло показаться, что решение [разойтись] принадлежало Успенскому, но по мере того, как эта история прояснялась, стало очевидно, что это было сделано самим Гурджиевым в интересах самого Успенского: он воздвиг перед Успенским преграду . . . Только уйдя и поняв для себя подлинную природу ситуации, тот мог достичь той точки, где могло быть принято решение вернуться. Но в случае с Успенским это решение так и не было принято. . . . Гурджиев . . . всегда отзывался об Успенском пренебрежительно и даже обвинял его в саботаже Работы из-за невыполнения обязательства изложить систему в понятной для всех форме, что вынудило Гурджиева взять на себя непривычную роль автора.81
Возможно, именно это и именно его имел в виду Гурджиев, когда писал в «Вестнике» о том, как после автомобильной аварии 1924 года решил, что начнет диктовать материал, необходимый для того, чтобы «распространить сущность моих идей также посредством литературы», — план, который до тех пор «терпел неудачу вследствие ненадежности и порочной праздности тех людей, которых я на протяжении многих лет специально готовил для этой конкретной цели».82
Значение Успенского для Гурджиева часто недооценивалось, но только не Э. К. Боуйером из английской Daily News, который написал четыре «поразительно точных и трезвых отчета» 15, 16, 17 и 19 февраля 1923 года,83 основанных на личном посещении резиденции Гурджиева в Приёре в Фонтенбло и на интервью с Гурджиевым, Успенским и Орейджем. Хотя Орейдж и говорил, что Гурджиев был «Мастером» и «учителем», а Успенский — его «учеником», он, судя по всему, описал Гурджиева и Успенского как «двух людей, чье влияние вызвало к жизни это поселение».84 Успенский говорил, что в Гурджиеве «он нашел родственную душу, продвинувшуюся дальше по той же дороге [то есть дальше, чем сам Успенский], и двое энтузиастов объединили усилия, путешествуя и обучая в России».85 Это согласуется с сообщением Дени Сора, профессора английского языка в лондонском Кингс-колледже, который встретился с Орейджем и Гурджиевым в феврале 1923 года и писал о том впечатлении, которое Успенский произвел в Лондоне в 1921 году, и о том, как тот «постепенно . . .