Гурджиев: мистицизм, созерцание и упражнения - Джозеф Азиз
[Успенский] даже изобрел новый метод обучения . . . [поскольку] ученики мало что поняли бы из прямого объяснения».86 Успенский отказался от непредсказуемости и резких смен курса Гурджиева, заменив их более надежно организованной серией бесед и форматом практических занятий по выходным, где люди занимались самыми разнообразными делами — от садоводства и сельского хозяйства до приготовления пищи, перевода и печати.87 Как Успенский отмечает на протяжении всей книги «В поисках чудесного», Гурджиев всегда проводил беседы и групповые дискуссии и в различные периоды требовал от своих учеников напряженной практической работы. Но это не осуществлялось и не организовывалось столь систематически и надежно, как у Успенского. Сама неорганизованность начинаний Гурджиева и то, что он допускал к ответственным должностям новых людей без должной подготовки, стали главными факторами, побудившими Успенского покинуть Гурджиева.88
Наиболее правдоподобное объяснение, какое я могу предложить тому недоумению, которое Гурджиев в итоге вызвал у Успенского и которое заставило того покинуть Гурджиева, состоит в том, что Гурджиев исподволь подталкивал Успенского к завершению и публикации того, чем впоследствии станет «В поисках чудесного», а Успенский отказывался это делать.
Нам неизвестен взгляд Успенского на это «начинание» и на свою «неудачу», но на ум сразу приходят по меньшей мере две причины. Во-первых, ещё 15 сентября 1938 года Успенский был недоволен текстом, отмечая, что некоторая его часть находится «в состоянии трансформации».89 Быть может, что ещё более существенно, Успенский в принципе не желал публиковать подобную книгу. 7 декабря 1936 года он сказал своей лондонской группе: В школе нельзя начинать со знания всего. Поэтому начинают с фрагментов. Сначала изучают фрагменты, относящиеся к психологической стороне, затем фрагменты, относящиеся к месту человека в мире, и так далее. После того как изучено несколько фрагментов, человеку предлагают попытаться соединить их воедино. Если это удаётся, то таким образом получают общую картину. И тогда появляется возможность найти правильное место для каждой отдельной вещи. Другого пути нет. Систему нельзя изучить по книгам.
В действительности я записал и описал, как мы встретили систему и изучали её. Но я понял, какое иное впечатление всё это производит на читателей по сравнению с нами, теми, кто действительно был там. Читатель никогда не сможет найти правильный центр тяжести, так что эта книга была бы подобна любой другой. Вот почему по системе нет учебников. Писать можно только для тех, кто учился.90 (курсив добавлен) Этим, возможно, объясняется та категоричность, с которой Успенский отказывался рассматривать подобную возможность. Онор Хаммонд вспоминает, что после возвращения Успенского в Англию в 1947 году голос его был слаб, за одним-единственным исключением: когда его спросили, следует ли публиковать книгу, «из него вырвался громкий, мощный голос и сказал: „Нет“».91 Ниже я вернусь к вопросу о трениях, нередко возникавших между Гурджиевым и его главными учениками, но, возможно, по крайней мере в случаях с Успенским и Орейджем (см. раздел 1.5), Гурджиев чувствовал, что был чересчур требовательным, или непроницаемым, или и тем и другим одновременно. Показательно, что в 1947 году Гурджиев сделал шаг навстречу Успенскому, предложив тому вернуться, и отправил свою главную помощницу Жанну де Зальцман,92 тем самым показав, что он искренне желал успеха этой попытке сближения.
Хотя «В поисках чудесного» Успенского по-прежнему остаётся лучшим введением в систему Гурджиева, все книжные биографии Успенского страдают серьёзными недостатками во многих отношениях.93 Ни к какой основательной биографии Успенского нельзя подступиться на профессиональном уровне без изучения русской культуры, в которой он вырос, и без обращения к обширным неопубликованным материалам, хранящимся в Йельской коллекции Успенского.94 Для понимания Успенского необходимо было бы проследить его собственные указания на важность артистической семьи, в которой он родился, — семьи, которая «не принадлежала ни к какому определённому классу и соприкасалась со всеми классами»,95 — а также на притягательность запрещённой теософской литературы в России 1907 года, о которой он писал: Она произвела на меня очень сильное впечатление, хотя я сразу же увидел её слабую сторону. Слабая сторона заключалась в том, что в том виде, в каком она существовала, она не имела продолжения. Но она открыла передо мной двери в новый и более широкий мир. Я открыл для себя идею эзотеризма, нашёл возможный ракурс для изучения религии и мистицизма и получил новый импульс для исследования «высших измерений».96
И вновь наиболее глубокие наблюдения предлагает Беннетт, замечая: «Как и многие другие русские, он [Успенский] мечтал о культурной духовности, которая создала бы среду, где немногие просветлённые могли бы удалиться от мира и в уединении достичь освобождения. Эта мечта так никогда полностью и не покидала его».97 Этим, по крайней мере отчасти, может объясняться тяжёлое пьянство последних лет его жизни,98 кажущийся отказ от своего учения и — в ещё большей степени — утрата веры в него на протяжении 1947 года, ставшего для него последним.99 Успенскому было дано определённое обещание, однако он чувствовал разочарование, считая, что так и не поднялся выше определённого уровня. Примерно в 1945 году он писал Беннетту, что одних лишь интеллектуальных процессов недостаточно для эволюции и что помочь может только работа высшего эмоционального центра, однако «мы не знаем, как это сделать».100 Если Сетон права, примерно в 1946 году Успенский сказал ей: «Система стала для меня профессией», — и эта мысль угнетала его.101
Абсолютным центром личного интеллектуального интереса Успенского было не столько Четвёртое измерение, сколько связанная с ним концепция Повторения — идея о том, что мы проживаем эту жизнь в бесконечном цикле, куда могут быть внесены определённые изменения, если только жизнь человека это позволяет.102 В этом отношении никто из комментаторов не исследовал сходство толстовского осмысления дежавю и его утверждения о фиксированной роли исторических деятелей в поступи предопределённой истории — с доктриной Повторения Успенского и его утверждением о фиксированной роли исторических деятелей в ней.103 Из его комментаторов, пожалуй, Уэбб лучше всего понимал осевое значение Повторения для Успенского: свои последние дни тот провёл, вновь посещая людей и места, словно стремясь запечатлеть память о них в себе настолько