Гурджиев: мистицизм, созерцание и упражнения - Джозеф Азиз

Говорить что-либо Орейджу напрямую было бесполезно — это не принесло бы ему пользы. Он должен был получить шок. Он должен был почувствовать стыд — глубоко внутри. Поэтому Г. начал говорить с людьми О. — за его спиной — и сказал им, что им говорят ерунду — учат неправильно. Обо всём этом есть беседа в «Третьей серии». Естественно, это вскоре дошло до О. — возникло сильное волнение. Тогда Г. сказал каждому из людей О., что они должны сделать выбор и что им придётся подписать бумагу и торжественно поклясться никогда больше не видеть Орейджа и не говорить с ним.

Должно было состояться специальное собрание всех людей О., и там они должны были подписать.

Мадам С. была там, когда Орейдж позвонил Г. — разумеется, узнав об этом собрании, — мадам С. слышала разговор через второй наушник телефона. О. спросил, прийти ли ему на Собрание — позволит ли Г. ему прийти. Г. сказал: «Приходи, Орейдж, приходи».

На собрании, когда бумаги пустили по кругу для подписи, Орейдж подписал первым. Возвращая бумагу Г., он сказал, что надеется никогда больше не видеть Орейджа и не говорить с ним. Это было очень умно — он что-то почувствовал — он был затронут.

Шок такого рода полностью меняет направление жизни человека.

Орейдж решил вернуться в Англию — оставить свои Группы — вернуться в жизнь.

Может быть, в другой жизни он вернулся бы именно в этой точке.

Но перед выбором был поставлен не только Орейдж — каждый из его людей тоже. Многие были крайне расстроены — в особенности Джесси Орейдж. Конечно, некоторые не подписали, но им это не пошло на пользу. Они думали, что спаслись, но это было не так. Г. так больше никогда и не принял этих людей обратно.

Возможно, позже О. вернулся бы — может быть, он работал — готовился к этому — он всегда оставался верен — он не ушёл куда-то ещё, к другим учениям — возможно, он лишь решил на какое-то время уйти в жизнь.

Когда Орейдж умер, Гурджиев почувствовал, что потерял кого-то ценного. [Курсив мой] Любопытно, что кое-что из этого в точности совпадает со взглядом Успенского, согласно которому Орейдж «многое забыл и был вынужден придумывать».149 Кроме того, свидетельство де Зальцман подтверждает, что обращение Гурджиева с Орейджем было в лучшем случае непрямым, а в худшем — причудливым (например, он поддразнивал Орейджа тем, что всё это время знал о его недостатках и не помогал ему с ними).150 Но поскольку Гурджиев поставил Орейджа во главе деятельности в США, можно задаться вопросом, не было ли утверждение о том, что Орейдж был недостаточно обучен, сформулировано задним числом. К тому же, как мы увидим в разделах 5.2 и 5.3, есть основания полагать, что Гурджиев в значительной мере приложил руку к психологическим упражнениям Орейджа. Гурджиев, по всей видимости, питал к Орейджу искреннюю привязанность, так что, узнав в 1934 году о внезапной смерти Орейджа, организовал в Карнеги-холле концерт своей фортепианной музыки, в программу которого вошли любимые произведения Орейджа из наследия Гурджиева.151 Луиза Уэлч, впоследствии одна из руководителей Фонда Гурджиева в Нью-Йорке, вспоминает, как до них дошла весть о смерти Орейджа: Члены группы и старые друзья встретились с Гурджиевым, и в комнате, которую мы сняли для встреч . . . мы долго сидели вместе в молчании. Затем он заговорил: «Как это говорят в вашей стране? Да достигнет его душа Царствия Небесного!» Я хорошо помню тот вечер. То было зрелище, к которому я была совершенно не готова: Гурджиев кулаками вытирал слёзы с глаз и говорил всем нам: «Этот человек . . . мой брат».152

Возможно, все эти элементы занимали своё место в мозаике событий: Орейдж был самым ценным помощником Гурджиева, но когда он встретил в Нью-Йорке свою будущую жену, то решил обосноваться там на прочной основе, отсюда и привнесение им всё большего числа собственных идей и методов в ущерб идеям и методам самого Гурджиева, пусть даже он и разрабатывал свою систему как высокоинтеллектуальный и уже состоявшийся человек, многому научившийся у Гурджиева, — систему, которую его собственный ученик Дейли Кинг назвал «Орейджевской версией», имея в виду версию системы Гурджиева в изложении Орейджа.153 В главе 5 я выскажу предположение, что детальная разработка Орейджем методов Гурджиева в виде серии упражнений вполне могла побудить Гурджиева развить свои собственные зачаточные задания и дисциплины в то, что он назовёт «Преображённым созерцанием».

Что происходило с Гурджиевым в 1930-е годы? В этот период у него была лишь одна небольшая группа — «Верёвка»; он совершил несколько поездок в Соединённые Штаты к группе, которую сам же довёл до упадка (по любым меркам его визиты, судя по всему, не были особенно успешными), и изрядно прибавил в весе.154 Тейлор, знавший Гурджиева, описывает вторую половину 1930-х годов как период, когда Гурджиев «топтался на месте».155 Я не считаю это неверным, однако, пожалуй, точнее сказать, что это был период, когда он не продвигал свои идеи. Возможно, дело было просто в том, что он не знал, что делать, то есть не знал, какие методы сработают с людьми. Он опробовал самые разные методы в России, затем на Кавказе, в Приёре и в Соединённых Штатах, и нет совершенно никаких признаков того, что он остался вполне доволен результатами. Со времени отстранения Орейджа в 1931 году Гурджиев, по-видимому, ждал, принесут ли плоды какие-либо из посеянных им семян. Пожалуй, он мало что ещё мог сделать: он намеревался написать вторую серию в трёх томах, а третью серию — в четырёх. Ничего подобного создано не было; в действительности каждая серия состоит лишь из одного тома. Моё предположение состоит в том, что Гурджиев надеялся на возобновление сотрудничества с Орейджем, а когда этого не произошло, оказался в тупике.156

И всё