Гурджиев: мистицизм, созерцание и упражнения - Джозеф Азиз

же в последние годы жизни Гурджиев предстаёт патриархальной фигурой, окружённой учениками, которые искали встречи с ним. Эти годы были не столь на виду у публики, как период 1922–1924 годов, однако, возможно, результаты оказались более долговечными, ведь именно тогда он заложил основы гурджиевских групп, существующих по сей день. На английском языке существуют четыре особенно личных, даже трогательных, но кратких воспоминания об этих годах, написанные Соланж Клостр, Риной Хэндс, Энни-Лу Стейвли и Рене Зюбером.157 С 1941 по 1946 год он весьма интенсивно работал с французскими группами, отвечая на вопросы о применении своих идей и методов в социальной сфере (см. главу 11). Неизвестно, когда эта группа прекратила существование. С 1946 по 1949 год к нему также приезжали посетители: сначала из лондонской группы Джейн Хип, затем из английских групп Успенского и из Соединённых Штатов. С ними он устраивал многочисленные трапезы, провозглашение тостов за «Идиотов», поездки за город и чтения (особенно «Вельзевула» и «Встреч»), беседовал и обучал своим Движениям, включая постановку целой новой их серии.158

По-видимому, Гурджиев больше никогда не преподавал свои идеи с тем исчерпывающим охватом, с каким делал это в России, и всё же некоторые из его методов, такие как музыка, священные танцы или Движения, а также «упражнения, подобные созерцанию», которым посвящена эта книга, были либо введены, либо развиты после российского периода. Их интеллектуальные основы обнаруживаются в том более раннем учении, что свидетельствует о преемственности в учении Гурджиева. Успенский указывает, что, когда все его первоначальные ученики, кроме одного, покинули его после перехода через Кавказские горы в Сочи и переезда в Тифлис, Гурджиев продолжал работу «с новыми людьми и в новом направлении, основывая её главным образом на искусстве, то есть на музыке, танцах и ритмических упражнениях».159

Что же произошло, отчего 1940-е годы оказались столь иными? Александр Зальцман умер в 1934 году, и его жена Жанна взяла на себя руководство его небольшой группой, изучавшей учение Гурджиева.160 Поворотным моментом, по-видимому, стало то, что Жанна де Зальцман (1889–1990) представила Гурджиеву подготовленных ею учеников. Для большинства из них это, по-видимому, произошло в 1940 и 1941 годах.161 О Жанне де Зальцман опубликовано немного. Равиндра выпустил книгу воспоминаний о её устном преподавании,162 а краткий портрет есть у Чеховича.163 Я обобщил её переписку с Джорджем Эйди после его переезда в Австралию, и она рисует образ заботливого и усердного друга, способного держать руку на пульсе учения Гурджиева во всём мире.164 В исследовании Липси о Гурджиеве и его наследии она упоминается часто.165 Однако на данный момент всякому, кто желает ощутить её вклад, лучше всего обратиться к её посмертно отредактированным и опубликованным записям.166 Я целиком посвящаю главу 12 внутренним упражнениям в записи де Зальцман. Если о её жизни мало что ещё можно сказать, то её вклад в сохранение системы в этом разделе предстаёт вполне отчётливо.

Дать итоговую характеристику Гурджиеву трудно, отчасти потому, что он сам хотел быть загадочным. Покойный Джордж Эйди-младший настаивал в разговоре со мной, что Гурджиев был «человеком Востока» и оставался таковым без тени оправданий, и что этим могло объясняться — пусть лишь отчасти, — почему Гурджиев производил на него, хотя сам он был тогда всего лишь ребёнком, впечатление «непрестанной неожиданности». Проводить различие между идеями и методами Гурджиева полезно, однако, как отмечалось во введении, для самого Гурджиева это было бы лишь различением ради удобства, а не по существу: они черпались из целостной системы и составляли её. Преподавание и изучение идей было для Гурджиева методом «работы над собой», способом осуществить такое изменение бытия, при котором способности человека начинают действовать как гармоничное единое целое под управлением воли, направляемой объективным знанием и умеряемой совестью. Для Гурджиева всякое преподавание и обучение должно быть как можно более практическим и направленным на цель самосовершенствования.

Интересный случай приводит Мари-Мадлен Дави (1903–1998), исследовательница мистицизма, чьи труды наиболее известны во Франции. Она говорила о Гурджиеве, которого знала, хотя, судя по всему, и не близко: «Этот человек вызывал у меня изумление, но также порождал во мне беспокойство. Я могла признать оригинальность его учения. И всё же его привычка употреблять грубые выражения казалась мне одновременно ничем не оправданной и совершенно бесполезной»167. Дави приводит подробности лишь одного вечера с Гурджиевым:

Это прекрасно передаёт нарочито озадачивающую натуру Гурджиева и ту амбивалентность, которая сопутствовала ему самому и даже его учению. У Гурджиева граница между идеями и методами стирается, если учесть, что преподавание идей было призвано помочь его ученикам «пробудиться», а пробудившись — «совершенствоваться». Рассмотрение его методов позволяет нам отделить существенное в идеях от второстепенного: практика всегда отсылает к центральным понятиям.

Я утверждаю, что Гурджиев принёс мистическую дисциплину, которая представляла собой всеобъемлющую систему — в значении широкой, а не завершённой системы; то есть схему, к которой можно обращаться за идеями и подсказками, но не обязательно за исчерпывающими ответами. Гурджиев утверждал: «Всё это учение даётся во фрагментах — [и поэтому] должно быть собрано воедино [учеником]».1 Более того, сама природа «системы» требует от каждого ученика сделать собственные окончательные открытия.2 Возможно, именно в знак этого Гурджиев оставил свою «Третью серию» неоконченной на полуслове. Это согласуется и с тем, что для своего magnum opus Успенский выбрал название не «В поисках чудесного», а «Фрагменты неизвестного учения».

У Гурджиева космология и психология согласуются друг с другом. Принцип его космологии, согласно которому космос есть единство, проявляющееся как многообразие, является также и принципом его психологии: человек есть потенциальное единство, в настоящее время проявляющееся как многообразие. Гурджиев говорил, что к положению