Гурджиев: мистицизм, созерцание и упражнения - Джозеф Азиз

неприязнь к священникам.154 Его неоднозначные отношения с христианством подтверждаются несколькими обстоятельствами; первое место по важности здесь занимает его обращение к христианству при приближении смерти. Чехович вспоминает, что, когда Гурджиева после едва не ставшей роковой автомобильной аварии 1924 года привезли обратно в Приёре, Гурджиев противился попыткам помочь ему лечь в постель. Когда Чехович ослабил нажим на руку Гурджиева, Гурджиев замер, и едва разборчиво до них донеслись слова: «Au nom du Père, du Fils et du Saint-Esprit» (во имя Отца и Сына и Святого Духа).155

Ольга де Гартман (1885–1979) рассказывает, что однажды в Приёре была «переполнена таким чувством красоты Природы и таким счастьем, что я подняла руку высоко в воздух». Гурджиев посоветовал ей понять, что она делает, ибо: «Это жест священника перед совершением Святого Причастия, чтобы низвести высшие силы. Священники теперь наверняка забыли, что означает этот жест, и совершают его совершенно механически, но в действительности это жест, способный низвести высшие силы, поскольку наши пальцы — это своего рода антенна».159 То есть в христианской литургии есть смысл и даже реальность, но священники слепы к этому.

Другие свидетельства указывают на то, что христианство имело для него значение; например, в его комнате в Приёре находились две большие картины: одна с изображением Христа, другая — Будды.160 Гурджиев посетил Мон-Сен-Мишель с Мансоном и его женой: он настаивал на том, что под теми этажами, которые были открыты, есть этаж, который он называл «фундаментом», однако гид отрицал существование какого-либо подобного этажа. «Они не знают», — сказал Гурджиев.161 Когда в 1937 году он эмоционально прощался с Кэтрин Хьюм, он начертил «маленький крест» у неё на лбу — притом что незадолго до этого поносил Иисуса в оскорбительных выражениях.162 И всё же в Приёре Гурджиев порой разражался тирадами о религии, и людям, судя по всему, запрещалось посещать мессу, хотя мать де Штернваля водила его каждое воскресенье.163

Как я уже утверждал, я сомневаюсь, что Гурджиев высказывался в исключительном смысле, когда сказал: «если хотите, это эзотерическое христианство» (см. раздел 0.1). Тем не менее Робин Эмис утверждает, что незадолго до смерти Гурджиев велел своим последователям установить контакт с традицией на Афоне. Мне конфиденциально сообщили, что это правда. Этот совет был настолько важным, что де Зальцман вошла в состав группы; однако, будучи женщиной, она не была допущена внутрь.164

Хотя Гурджиев никогда не излагал свои идеи о Боге исчерпывающе и систематически, его высказывания были последовательными. Мы уже видели фигуру Бога в «Рассказах Вельзевула». Кроме того, Гурджиев говорил Орейджу, что его прихоть заключалась в том, чтобы «жить и учить так, чтобы в мире возникло новое понимание Бога, перемена в самом значении этого слова».165 Полагаю, ключ к пониманию этой «прихотливой» идеи и её связи с его системой заключается в том, что, как он сказал Морису Николю, «За реальным Я стоит Бог».166 Путь к реальному Я — это первый этап пути к Богу, и говорить о заключительных этапах до того, как человек прошёл первый этап или хотя бы имеет представление о его необходимости, — значит рисковать подменить реальность сентиментальными фантазиями.

Гурджиев представлял Бога, но не в общепринятом понимании. Точно так же Гурджиев представлял и человека (человеческое существо) — не в общепринятом понимании. «Человек» для Гурджиева — это «неудавшийся эксперимент».167 И Бог, и отдельный человек ограничены Лучом творения и законами творения, инволюции и эволюции, которые установил Бог. В системе Гурджиева космос состоит из различных уровней, и они определяют правила для всех на данном уровне — как для Бога, так и для человечества. Различие между системой Гурджиева и другими Успенский выразил следующим образом: Другие системы занимаются знанием или поведением. Они предполагают, что, оставаясь такими, каковы мы есть, мы можем знать больше или вести себя иначе. В религиозных системах «вера» и «поведение» обычно считаются добровольными. Можно быть хорошим или плохим . . . Но в этой системе есть идея различных уровней бытия. На нашем нынешнем уровне бытия есть одно знание, одно поведение, одна вера — всё определяется бытием. . . . Вы начинаете изучать себя: вы осознаёте, что вы — машины, но что вы можете стать сознательными.168

Когда Гурджиев начал преподавать в России, он говорил не о Боге, а об «Абсолюте», который представлял как философское понятие. Однако уже в «Константинопольских записках» Бориса Ферапонтова говорилось: «Возможно, когда мы начинаем видеть себя, Абсолют тоже начинает видеть нас».169 Это показывает неизбежное развитие в системе Гурджиева от абстрактного Абсолюта к Богу. В своей главной книге, «Рассказах Вельзевула», Гурджиев стал делать это понятие менее абстрактным, именуя фигуру Бога «Его Бесконечным Создателем» и сходными выражениями. «Бесконечность» в «Вельзевуле» принимает делегации и выносит решения. Он действует как личность, но ни одной его речи не приводится. В «Вельзевуле» и в «Жизнь реальна» Гурджиев говорит о «божественных импульсах». К 1930-м годам и вплоть до конца своей жизни Гурджиев, согласно свидетельствам, говорит о «Боге».170 Хотя выражение концепции Бога у Гурджиева менялось, в ней сохранялась глубинная и неизменная последовательность. Это подтверждает мой тезис о том, что Гурджиева лучше всего понимать как мистика.