Гурджиев: мистицизм, созерцание и упражнения - Джозеф Азиз

плен воинами Камбиса и доставлен в Вавилон, где учился у магов, знакомясь с их обрядами, богопочитанием и математическими науками.21 Гурджиев пишет в «Вельзевуле», что Пифагор был одним из «учёных существ», насильно собранных в Вавилоне персидским царём. Этот безымянный царь прочесал всю свою империю в поисках учёных существ, которые могли бы трансмутировать металлы в золото, даже пойдя войной на Египет, чтобы захватить тамошних мудрецов. В Вавилоне эти «учёные существа» учились вместе, и в их числе был Пифагор.22 Сходство здесь настолько поразительно, что независимое происхождение сюжета неправдоподобно. Учитывая, что Гурджиев, должно быть, читал столь относительно малоизвестного автора, как Ямвлих, или некий иной источник, опиравшийся на него, вполне правдоподобно, что он читал и более известных Плотина и Юлиана. Соответствующая цитата из «Гимна к царю Гелиосу» Юлиана отсылает к финикийской теологии Ямвлиха: Ибо мнение финикийцев — (которые) мудры и обладают знанием в отношении божественных вопросов — гласило, что солнечный свет, (который) изливается повсюду, есть непорочное действие самого чистого ума (nous).23

Сравните этот пассаж из «Вельзевула» Гурджиева: Наконец, та часть бытийной крови . . . которая (часть) служит высшей части существа, называемой душой, образуется из прямых эманаций нашего Всепресвятейшего Солнца Абсолют.24

Сходство с Юлианом поразительно. У Плотина есть подходящий отрывок. В «Эннеаде» 4.3.11, «О трудностях, касающихся души: I», он пишет: (то) солнце в божественной сфере — это Ум (nous) . . . и непосредственно за ним следует душа (psukhē), зависящая от него и пребывающая, пока пребывает Ум. Эта душа отдаёт этому солнцу тот край самой себя, который граничит с этим [видимым] солнцем, и соединяет его с божественной сферой через посредство самой себя, и выступает истолкователем того, что исходит от этого солнца к умопостигаемому солнцу и от умопостигаемого солнца к этому солнцу.

То есть материальная и духовная сферы связаны через посредство души. В обоих отрывках солнце выступает прародителем духовной способности: неоплатонического ума (nous) и, у Гурджиева, той части крови, которая «служит душе». Единственное моё колебание при выдвижении этого предположения заключается в том, что теория души Гурджиева образует целостное единство, как и теория Ямвлиха, и ни в каком ином пункте я вообще не могу обнаружить никакого сходства.

1. Наша жизнь в бодрствовании почти всегда проходит в состоянии гипнотического сна, но для нас возможны два высших состояния сознания.

2. У нас нет того единого контролирующего «Я», которое должно было бы быть, и потому у нас мало силы воли.

3. Наше знание и способность делать зависят от нашего бытия.

4. У нас есть семь центров, или мозгов (с анализом центров, особенно формирующего аппарата и различия между двигательным и инстинктивным центрами).

5. Не существует центра для отрицательных эмоций, которые представляют собой своего рода болезнь.

6. Бог сотворил вселенную, потому что небеса разрушались под действием времени.

7. Мы — часть процесса взаимного питания (Трогоавтоэгократа).

8. Вселенная управляется главным образом Законами Трёх и Семи (которые были изменены во время сотворения нынешней вселенной).

9. Душа не обязательно бессмертна, но может быть облечена в этой жизни посредством «алхимической лаборатории», которой является человек.

10. Необходимо актуализировать то, что он называл «Бытийным Партодлг-долгом», посредством «сознательного труда и намеренного страдания». Что касается пункта 4, то два отличительных аспекта учения Гурджиева о центрах, или мозгах, состоят в том, что он признаёт различие между двигательным и инстинктивным центрами и постулирует мозг для половой активности, под которой он понимал воспроизводство как вовне (рождение детей), так и внутри (кристаллизация души), — см. об этом раздел 2.4. Хотя многие учения придают значение числу 7 как отмечающему особую точку в процессе, мне неизвестно ни одно, которое приближалось бы к учению Гурджиева о трёх уязвимых точках на линии развития. Кроме того, взаимосвязь Законов Трёх и Семи, запечатлённая в эннеаграмме, вопреки некоторым утверждениям об обратном в популярной литературе, также не встречается нигде, кроме как у Гурджиева. Далее, если подойти к вопросу о сходстве с другой стороны, число неоплатонических идей, не встречающихся у Гурджиева, поразительно. Рассуждения Плотина о добродетелях и числе в «Эннеадах» 1.2 и 6.6 соответственно, хотя и вполне укладываются в эллинскую традицию, совершенно чужды Гурджиеву, который никогда не говорит о добродетели и добродетелях, а только о совести. Забота Плотина о том, чтобы позволить душе покинуть тело естественным путём («Эннеада» 1.9), для Гурджиева была бы принятием желаемого за действительное, поскольку его больше заботило, чтобы люди действительно развили души. Если расширить взгляд на мир Порфирия, Ямвлиха и Прокла, различия предстанут ещё более значительными. Таким образом, есть основания полагать, что Гурджиев знал о неоплатонизме и испытывал к нему близость: он использовал его в литературных целях, их общая идея связи солнца с интеллектом поразительна, а их анализ высших и низших способностей схож, хотя и не тождествен. Возможно, здесь достаточно сходства, чтобы поместить их обоих в основное русло мистической традиции. Действительно, если неоплатоников удалось интегрировать в христианскую традицию через Псевдо-Дионисия, нет причин, по которым к элементам системы Гурджиева нельзя было бы подойти так же. Но более трудный вопрос заключается в том, обязана ли система Гурджиева христианству.

Совершенно иначе обстоит дело с православной исихастской традицией Афона. В том, что может быть либо указанием на значение Горы для него, либо просто случайным упоминанием, Гурджиев говорит о сцене смерти своей бабушки:

Это лишь единичное упоминание, но, как мы увидим в следующей главе, Гурджиев приписывал духовное упражнение «Эго» монахам Афона. Кроме того, в «Вестнике грядущего блага» он утверждает, что «сильное душевное потрясение, вызванное смертью близкого друга», стало важнейшим этапом в развитии его «неудержимого стремления» к поиску, когда оно соприкоснулось с его «cogitative-laura».26 Употребление этого последнего слова —