Гурджиев: мистицизм, созерцание и упражнения - Джозеф Азиз

Таким образом, то, что «медитация» не имела значения в системе, носило лишь временный характер. Под «медитацией» Успенский понимал «длительное размышление над отдельными словами и идеями» (сходное с христианским представлением о медитации) и считал, что медитация выявит связи между идеями и приведёт к более глубокому пониманию системы.

Успенский также придерживался мнения, что определённые специфически индийские методы медитации опасны. 9 октября 1935 года он заявил: Я также понял, почему с подозрением относился к школам преданности. Например, [Пол] Брантон нашёл школы. Он очень хорошо описывает людей — встречавшихся ему йогов, которые могли входить в транс и т. д. Это очень опасный путь. Введение себя в транс означает порождение воображения в высшем эмоциональном центре. И это тупик. Если вы попадаете туда, вы не можете выбраться и не можете двигаться дальше. Идея состоит в том, чтобы контролировать воображение. Если вместо этого с помощью определённых методов вы преобразуете его в воображение в высшем эмоциональном центре, вы получаете блаженство, счастье, но в конечном счёте это лишь сон на более высоком уровне.31

Орейдж приписывает фразу «высший сон» Гурджиеву.32 В своём более раннем исследовании я пришёл к выводу, что, по-видимому, именно возможность повредить возможные связи низших центров с высшими объясняет, почему Успенский не только не использовал никаких методов медитации или созерцания и ни одному из них не научился у Гурджиева, но и был философски настроен против них; он считал . . . что медитация возможна лишь после значительного умственного развития и что методы введения в транс опасны.33

Де Ропп вспоминает, что в Англии в 1930-е годы жена Успенского, которая также знала Гурджиева и вместе с Успенским преподавала систему, «ясно дала понять, что Путь труден и его нельзя пройти, рассиживая за медитацией, которую она называла бесполезной практикой. „Медитируешь, — говорила она, — уставишься в стену. Вскоре видишь всякое — ангелов, бесов, что угодно. Сплошное воображение. Надо работать“»34.

В разделе 3.5 мы видели взгляд Успенского на умную молитву и связанные с ней в православной традиции дыхательные упражнения, а также предостережение Гурджиева 1923 года о том, что они могут привести к полному физическому срыву. Хотя Беннетт утверждал, возможно, основываясь лишь на собственном авторитете, что в результате Иисусовой молитвы «тысячи монахов и монахинь достигли состояний озарения», он приписывает Успенскому взгляд, согласно которому она предназначалась для монахов и была слишком эмоционально расшатывающей для других.35

Гурджиев, вероятно, был источником взглядов Успенского на опасности восточных методов. Беннетт утверждал, что

Если верная интерпретация заключается в том, что Гурджиев был удручён использованием этих упражнений для вызывания экстаза и других необычных состояний, то это вполне согласуется с возражениями Успенского против трансовых состояний. Но Гурджиев мог возражать как против этого, так и против преподавания подобных техник вне традиционной среды. Пожалуй, наиболее веским прямым доказательством моего утверждения о том, что Гурджиев добавил методы созерцательного типа на сравнительно позднем этапе своей деятельности, поскольку надеялся, что применять их не понадобится, служит этот отрывок, где зафиксированы слова, сказанные Солито Солано и другим 25 января 1936 года: Активное ментирование, а позднее размышление происходят как раз от новых процессов, в которых вы собираетесь упражняться и от которых вы достигнете результатов. Активность ума не может быть без выполнения этого упражнения в новом чувстве. И вместе с ним — ум. Но не ум, медитирующий, как монах или философ. Немного этого нового процесса поместить в ум — и у вас уже будет начало активного ментирования. Обсуждение с другими не годится. Важно только обсуждение этой новой деятельности с самим собой. Но вы не должны философствовать. Позже я всё объясню. Вы не можете не допускать ассоциаций. Пусть они текут дальше. Вы никогда не сможете быть без них, иначе вы бы умерли. Но поместите их в отдельное место. Не обращайте на них внимания, а направьте своё намерение на новую деятельность. . . . Все части должны быть приведены в гармонию, иначе будут получены плохие результаты.37

Далее, 8 октября 1943 года он сказал человеку, вернувшемуся в группы после отпуска: Здесь другая ситуация. Здесь другие условия . . . И теперь, если вы продолжите бояться, с вами произойдёт то же самое, что и с монахом в монастыре. В монастыре монах очень хорошо работает сам по себе, но в жизни он сбивается с пути, как только вступает в отношения с другими. То, что вы приобрели, пока были в отъезде, — вам нужно работать над тем, чтобы утвердить это в своей жизни. . . . Если вы не приложите к этому усилий, с вами произойдёт то же самое, что происходит с монахами. Всё будет потеряно.38

Таким образом, взгляд Успенского на то, что медитация — это продвинутая практика, находит отражение в словах Гурджиева о том, как «активное ментирование», а позже и «размышление» возникнут из процессов, приводимых в действие этими — «новыми процессами, в которых вы собираетесь упражняться» (при понимании «медитации», «активного ментирования» и «размышления» как эквивалентов). Они рассматриваются в следующей главе, где мы обратимся к беседе Гурджиева об «активном ментировании» (которое он также называл «активным рассуждением»).

Высказанная Гурджиевым неприязнь к тому, что он называет «умом, медитирующим как монах или философ», имеет по меньшей мере два аспекта: необходимость полностью понимать своё делание и его вероятное воздействие, а также необходимость участия не только ума, но и всего человеческого существа. Что касается первого аспекта, то в «Вестнике грядущего блага», написанном в 1933 году,39 Гурджиев вслед за «Проспектом» вновь повторяет, что человеку не поможет использование общих методов, таких как «различные физические упражнения, упражнения в медитации и концентрации, дыхательные упражнения, различные системы питания, посты и т. д. для